Введение в философию

Суббота, раннее утро Лукас Фил спит. Храпит тихо, мирно, как нормальный человек, у которого нет проблем. А я сижу на кровати, обняв колени, и пялюсь в темноту за окном. Потому что я идиот. Нет, правда, если бы кто-то составлял список идиотов факультета, я бы занимал там первое место с золотой медалькой. Только идиот может влюбиться в профессора, а потом ещё и признаться ему в этом. Потому что честность — это же круто, да? Это по-взрослому. Оказалось, что нихрена. По-взрослому — это врать и обесценивать. Ты — хороший парень, Лукас, но встал у меня не на тебя, а на чашечку эспрессо. А ты иди потрахайся с ровесниками, не заметишь разницы. Да пошел ты, профессор, я, конечно, идиот, но не слепой же. Ты хочешь меня, но зачем-то лжёшь и даже не очень стараешься. И меня от этого наизнанку выворачивает, потому что я не понимаю, зачем. Сначала я злился, и это как-то заряжало. Но злость прошла, а эта тупая бесполезная влюбленность, как заноза, никуда не делась. Так что у меня теперь депрессивный период: не жру, не сплю и выгляжу так, будто меня переехал трактор. Осталось только сделать черно-белую фотосессию на подоконнике, в свитере и с печальным взглядом вдаль. Сигареты, правда, придётся дорисовать фотошопом, и можно в Инстаграм выкладывать с подписью «все мы немного сломаны» и хэштегом #идиот. Сижу и думаю, ну нахрена ты, Эйвери, полез? Зачем подставился? Мог бы сидеть тихо, мечтать в углу и страдать, как все нормальные люди. Но нет — открыл рот, вывалил душу и закономерно получил туда плевок. Фил, конечно, что-то понял, он меня насквозь видит. Но подробности я не рассказываю. «Я уверен, что он хочет меня, но делает вид, что не хочет» — звучит как сюжет тупейшей мелодрамы для домохозяек, лучше промолчу. Стоит только закрыть глаза — там Рассел. Держит сигарету в длинных пальцах, говорит что-то умное с мягкой улыбкой, от которой все кишки скручивает. И я дважды идиот, что продолжаю думать о нем после этого. Почему ты соврал? Чего ты боишься? Боишься правил? Или чего-то еще?.. Когда становится посветлее, я действительно перебираюсь на подоконник, чтобы лучше войти в образ. Сижу, луплю глазами на отбитых бегунов, которые носятся в такую рань. Вижу Майка. И думаю: смешно, ещё пару недель назад я страдал по нему, а теперь вот по профессору. Может, мне тупо нравится страдать? Типа у кого-то хобби — футбол, у кого-то вязание, а у меня — вот такое. Фил просыпается раньше будильника, трет глаза, щурится на меня и смотрит так, будто я его личная головная боль. — Ты опять не спал? — спрашивает. Я пожимаю плечами. — Да нормально всё. Я как дельфин: одно полушарие спит, другое думает о смысле жизни. Экономия времени, сечёшь? Он тяжело вздыхает. — Пошли в кофейню. Я поднимаю брови: — Что, свидание? — Нет, — Фил закатывает глаза. — Кофе. Люди. Крендели. Может, отвлечёшься. Он не знает, конечно, что для меня наша кофейня теперь — почти как храм. А сегодня как раз суббота — день богослужения. Я киваю слишком быстро, наверно. И тупое сердце сразу скачет, как будто выиграл в лотерею. #идиот Ну увижу его и… что? Побегу выяснять отношения? Нет, конечно. Но, может быть, просто факт его присутствия выровняет дыхание. Мы приходим, и я влетаю внутрь с наивной надеждой, которая сразу же сдувается как воздушный шарик. Рассела нет. Я уныло тащусь к кассе, за которой уже улыбается Люси, пока Фил занимает столик. Ты настолько не хочешь меня видеть, что нарушил свой ритуал? Свою идеальную субботнюю привычку? — Ты какой-то мрачный сегодня, — замечает Люси. — Это мой новый стиль, — отвечаю. — Тестирую эмо-эстетику. Она хихикает, а глазами стреляет за мою спину — туда, где Фил. Я плюхаюсь напротив, сую ему сухой крендель. Чувак кивает, а сам косит за кассу, где Люси протирает кофемашину. Да ёб вашу мать! Что за грёбаный клуб молчунов! Почему все так боятся признаться в очевидном? Это заразно, что ли? Рассел — боится меня. Люси — боится подойти к Филу. Фил — боится всего, начиная с себя и заканчивая женщинами в принципе. Я, значит, один тут клоун, который честно пошёл и сказал, что ему нравится человек, и теперь сижу с разбитым сердцем. Да, не самый лучший пример. Все равно заебали! Абсолютно, полностью, до самого краешка — заебали! Мир — дерьмо. Люди — трусы. Но я, Лукас Эйвери, дитя хаоса, не позволю еще одной парочке медленно гнить в неопределенности! Люси сама несет нам наш кофе, и я понимаю — это знак. — Люси, — говорю самым сладким голосом, так что она встревоженно замирает на полшаге. — Ты нравишься Филу. Она моргает, уставившись на меня. Поворачиваюсь к Филу: — А ты, Фил, нравишься Люси. Оба застывают, как будто их только что уличили в налоговых махинациях. — Хватит, блядь, уже молчать, — добавляю я и вскакиваю. — Извините, мне срочно нужно в туалет. И толкаю Люси на Фила. Она взвизгивает, проливает на него кофе, он матерится — и всё, хаос пошёл по плану. Я хохочу и убегаю под синхронное «ЛУКАС!!!» за спиной. Закрываюсь в туалете, сажусь на унитаз и не могу перестать смеяться. У меня перед глазами невольно всплывает та сцена с Расселом — кофе на моем белом свитере, его тело сзади, руки на моих плечах и… да. Схема проверена. Рабочая. Через пять минут я выхожу, и вижу, что они сидят и разговаривают. Разговаривают! Ха, я Купидон, мать его. Но потом оба поднимают на меня глаза. Синхронно. Взгляд смертоносный. Я понимаю: сейчас меня будут медленно и мучительно убивать, поэтому сразу же разворачиваюсь и уношу оттуда ноги. Несусь по улице. На бегу понимаю, что ржу в голос. Люди оборачиваются, думают, что я псих. А я и есть псих. Господи, Лукас, ты полный дебил. Полный. Де-бил. Толкнуть девушку на парня? Серьёзно? Это твой купидонский метод? Если бы у тебя была лицензия, её бы аннулировали в ту же секунду. Но я всё равно не могу перестать улыбаться. Потому что, может, я и дебил, зато честный. Потому что, если двое людей хотят друг друга, но делают вид, что не хотят, это преступление. Потому что да, я накосячил, но хотя бы что-то сдвинул с мёртвой точки. И ещё потому что внутри всё ноет и тянется к человеку, который делает абсолютно то же самое: врёт и прячется. Вот ты, Рассел, боишься. А я не боюсь. Я иду. Да, падаю лицом в грязь, но хотя бы иду. Смеюсь и почти задыхаюсь от этого нервного адреналина. Я идиот, да. Но идиот влюблённый. И чёрт возьми, это хотя бы немного лучше, чем быть трусом. Забегаю в общагу, всё ещё с придурковатой улыбкой после кофейной диверсии. Вваливаюсь в комнату и первым делом натыкаюсь на Филовский алтарь зубрилы: стопка тетрадок, распечатки, всё ровненько, как по линеечке. Я случайно цепляюсь взглядом за слово «Философия» на верхнем листе. Фил, мать его, святой мученик образования. На курсе Рассела письменные работы вообще факультативные — чисто для зануд. Пиши, конечно, если очень хочется, но нормальные люди такое принципиально игнорируют. Но если что-то можно написать, Фил обязательно напишет. Если бы Рассел предложил сочинить оды в гекзаметрах на тему радости от уплаты налогов, Фил бы и туда вписался. Я беру лист в руки, читаю пару строк. Скукотища смертная. Смотрю и думаю: может, и мне написать? Не то чтобы я внезапно воспылал академическим рвением. Просто… ну, эссе он обязан посмотреть. Возьмёт его в руки, прочитает каждую строчку. Забавно, что я, который всегда думал, что философия — это всё пустая болтовня, теперь хочу использовать ее, как почтового голубя, чтобы достучаться до человека, который меня оттолкнул. #идиот Звучит, конечно, как план отчаявшегося подростка. «Курлык-курлык, профессор, обратите внимание на дурачка в первом ряду». Ну и пусть. Если это способ заставить его меня услышать… пусть будет так. Я усаживаюсь за стол, открываю ноут и тупо пялюсь на пустой документ. В голове — такая же пустота. Господи, Лукас, ты реально собираешься использовать философию, чтобы клеить мужика? И что ты туда напишешь? «Рассел, ты мудак, но, к несчастью, мудак привлекательный». Не очень похоже на эссе, надо как-то завернуть в умные мысли. Печатаю: «Что значит быть честным?». Звучит как истерический пост в блоге для подростков. Стираю. Печатаю снова: «Честность — это форма насилия над собой». Что-то мой почтовый голубь дохнет прямо у меня на глазах, даже взлететь не пытается. Я запускаю руки в волосы. Смотрю на мигающий курсор и думаю: Ну и как вообще философы живут? Если каждый день вот так мучиться, неудивительно, что они все лысеют к тридцати. Спустя несколько часов и тонну моих нежных мозговых клеток, я все-таки рожаю что-то, что можно предъявить.

***

Введение в философию: «Свобода, страх и честность»

Лукас Эйвери

Свобода воли — это не просто «делай, что хочешь, и никто тебе не указ». На деле это выглядит так: ты хочешь что-то сделать, а мозг сразу начинает выдавать список «что если…». И некоторые из них настолько пугают, что ты не можешь их игнорировать. Например, страшно, что кто-то решит, что ты странный или смешной. Мне кажется, что чем умнее человек, тем больше этих ограничений он видит и тем больше боится. Он так боится ошибиться, что вообще отказывается от своих желаний. Страх может быть полезным, он помогает не сесть в лужу. Но если страх превращается в оправдание, если вместо честного «я боюсь» ты говоришь «так нельзя» — это уже не свобода, а самообман. Я думаю, что честность с самим собой — важнее всех этих правил и страхов. Никто не может запретить тебе не делать, потому что боишься. Но ты должен признать это, признать, что страшно. Бояться — это нормально. Ненормально — прятаться за красивыми словами и делать вид, что ты просто железный человек, на которого ничего не влияет. Короче, настоящая свобода — это честность. Перестать врать и сказать: «Да, я хочу. Да, я боюсь. Но я сам решаю, что с этим делать». Даже если больно. Иначе это просто трусость.