Введение в философию

Лекция 6

Тема лекции: Личность и идентичность в философии

Воскресенье Профессор Рассел Зажигалка щёлкает в пальцах, пламя вздрагивает, зацепляется за кончик сигареты. Первый вдох — горький, плотный, раздирает горло, оседает в груди. Первый выдох — белая лента дыма в холодном воздухе. Курение — моя единственная редкая слабость. Но слабость на моих условиях. Не привычка — привилегия, которую я сам себе выдал. Сигарета у меня в зубах не имеет власти надо мной. Я её приручил, я хозяин даже своим порокам. Я выбираю, когда позволить себе яд, и выбираю, когда от него отказаться. Любой наркоман скажет, что может бросить «в любой момент». Я же действительно могу. Потому что хозяин здесь — я. Моему телу не позволено подводить меня: я выстроил его и подчинил, и оно не смеет сопротивляться. Моим мыслям не позволено блуждать, куда им вздумается: я сам решаю, что и когда прокручивать в голове. Моим желаниям не позволено мешать мне: если они доставляют неудобства, я безжалостно давлю их. Всё во мне работает так, как я приказываю. Всё под контролем. Кроме него. Эйвери думает, что я боюсь. И он прав. Только он даже близко не понимает, чего именно. Не этих идиотских правил — плевал я на них. Правила — для тех, кто слабее. Я трахал студентов и студенток, не раз, и никогда не сталкивался с проблемами. Мир не рушился, и небо не падало. Но теперь рушусь я. Я знаю себя слишком хорошо, чтобы понимать, что мой страх не снаружи, а внутри. Моя религия — контроль, и я боюсь потерять его. Впустить кого-то внутрь, позволить управлять мной. Стать зависимым. Не хозяином, а рабом. А мальчишка уже внутри. Влез глубже, чем этот дым в легкие. Обманом проскользнул, зацепился, прилип. Я выдыхаю — пытаюсь вытравить его вместе с горечью, но это не работает. Я держу своё тело в железной хватке — никаких больше вольностей. Я вычищаю мысли до стерильности — его имя не может появляться в них. Но по ночам — по ночам я безоружен. Там он приходит. Там я делаю с ним всё, что хочу… всё, что хотел бы сделать наяву. И просыпаюсь с пульсирующей эрекцией и в панике, будто мне снился кошмар — и ненавижу это бессилие. Все настолько плохо, что я нарушил свой ритуал. Не пошёл в кофейню в субботу. В первый раз за очень долгое время. Только чтобы не столкнуться с ним. Это бесит до судорог, до белого шума в голове, потому что значит, что мальчишка уже управляет мной. Я читаю лекции другим потокам и ловлю себя на ожидании — вдруг кто-то ещё сможет сыграть со мной, зацепить так же, как он. Но никто не может. Никто не дотягивает до него. Я давлю сигарету в пепельнице, гашу огонь. Но злость остаётся. Потому что его я так же погасить не могу.

***

Среда Я захожу в аудиторию, и студенты успокаиваются, рассаживаются. Голоса затихают — ровно до той границы, когда я могу позволить себе начать. — Сегодня мы поговорим о личности и идентичности, — объявляю я. — О том, как видит вас мир, и кем вы себя ощущаете, когда остаетесь наедине с собой. Эйвери нет на его обычном месте в первом ряду. Я ищу его глазами — и нахожу. На самом верху, максимально далеко от меня. Просто обиженный пацан, Ник, не обращай внимания. И я не обращаю. — Личность — это не просто набор качеств. Это то, что делает «меня» мной, а «вас» — вами. При этом мы меняемся каждую секунду: клетки отмирают, вкусы меняются, желания приходят и уходят. Вопрос в том: что остаётся неизменным, что удерживает нить между мной вчерашним и мной сегодняшним? Я все равно поглядываю на задний ряд. Мальчишка ничего не записывает — просто сидит и смотрит на меня. — Некоторые философы утверждали, что личность — это тело. Вы остаетесь теми же, пока остаётся то же тело. Но тело можно украсить, изуродовать, заменить орган за органом. Где граница? Когда вы перестаёте быть собой? Я вцепился в своё тело, как в якорь. Усмирил, вылепил, выдрессировал. Но оно всё равно предаёт меня. Стоит закрыть глаза, стоит уснуть — и оно выдает желания, которые я не допускаю днём. Если тело — это и есть я, то я уже не тот, кем себя считаю. — Джон Локк, говорил, что личность определяется памятью. Если вы помните, что сделали что-то, значит, это сделали именно вы. Но память ненадёжна: она забывает, перекраивает, подсовывает ложные картинки. И потеря памяти в этом случае означает потерю личности. Если бы я мог стереть его из памяти, выбросить все эти разговоры, взгляды, прикосновения — решило бы это проблему? Или это часть меня, то, что не вытравить изнутри, не изменив саму суть? — Есть ещё мысль: личность — это скорее проект. Мы создаём себя постоянно, выбираем, кем быть. Это не данность, а действие. Да, я строю себя. Кирпич за кирпичом, опираясь на силу, дисциплину, порядок. И всё же один мальчишка врывается и рушит фундамент. Как тогда определить, кто я? Если то, что я считал «собой», дрожит от его присутствия? Я делаю паузу, позволяя студентам что-то записать. На самом деле сам цепляюсь за эту паузу. Я говорю это им. Но думаю — о себе. Чувствую, как два моих «я» сталкиваются. Профессор, рассуждающий о понятиях и полностью себя контролирующий. И мужчина, который каждую ночь во сне ломается на куски от желания. Кто из них настоящий? Если моя идентичность — это контроль, то что остаётся от меня, когда контроль выскальзывает из рук? Может, я сам — иллюзия. Может, вся моя суть держалась на том, что никто не задавал вопросов, на которые я не мог ответить. А теперь он просто молчит. И этим вопросом становится сам.

***

После лекции я жду, когда разойдутся студенты — всегда находится пара-тройка человек, у которых есть вопросы. Обычно одни и те же, но сегодня — неожиданность. Эйвери подходит и тянет мне листы бумаги. — Профессор, — говорит он решительно. — Моё эссе. Я удивленно моргаю. Эссе? На курсе они факультативны, и за все время мальчишка не написал ни одного. Всегда казалось, что он ходит сюда вовсе не ради академического интереса. Я принимаю бумаги, мельком смотрю на них, потом возвращаюсь к нему. — Отлично, мистер Эйвери, — киваю с легкой улыбкой. Интересно будет посмотреть. Он улыбается в ответ — немного дерзко, немного грустно, — и у меня появляются подозрения, что это не просто эссе. Полагаю, мальчишка написал мне письмо — надеюсь, хотя бы не любовное. После занятий я беру его самым первым — мне действительно интересно, что он придумал. Оказывается, ничего нового. Чем умнее человек, тем больше ограничений он видит. Пытается льстить — забавно. Я просматриваю текст, отмечая по пути недостатки. Местами слишком эмоционально, переходит за установленные форматом рамки. Тем не менее, мысли четкие, структура логичная — и главный посыл предельно понятен. Он хочет честности. Что ж, Эйвери снова меня удивил — и я уже начинаю думать, что моя реакция на него не так уж иррациональна. Парень мне нравится. В самом банальном человеческом смысле. Он заслужил честность. Но прежде всего ее заслужил я сам. Пора признать: я не решаю проблему, я прячу ее, заталкиваю в самый темный угол, надеясь, что она там задохнется. Это тоже подход, но не мой — я достаточно смел, чтобы взглянуть своему страху в лицо. На проблему нужно смотреть со стороны, так угол обзора шире и можно увидеть то, что незаметно, пока ты панически барахтаешься внутри. Возможно, и проблемы никакой нет. Я выдвигаю простую гипотезу: дело не в мальчишке, а во мне. Гормоны, химия. Тело, которое слишком давно не трахалось, начинает сходить с ума, искать варианты. Может быть, Эйвери — лишь случайная мишень. Проверить это довольно просто. Я беру куртку и выхожу из кабинета.

***

Бар встречает меня гулом голосов и запахом дешёвого спиртного. Я беру безалкогольное пиво и сажусь сбоку, чтобы видеть зал. На меня смотрят многие — мужчины, женщины, — но выбираю здесь я. И в этом есть сложность. Я не беру первое, что попадается под руку. Не брал никогда. Потому и перерыв такой длинный: я слишком придирчив. Мой взгляд цепляется за парнишку у стойки. Худенький и гибкий, на лице дерзкая улыбка — и слишком прямой взгляд. Он явно строит мне глазки. Я хмыкаю про себя. Похож. Слишком похож на Эйвери. Занятное совпадение. Да, пожалуй, выбор сделан. Едва за нами захлопывается дверь моей квартиры, как парень уже виснет на мне, сует язык в рот, шарит ладонями по груди, трется о мое бедро. Пальцы цепляются за ремень, сжимают мой член через штаны. — Чёрт, какой ты красивый… — шепчет горячо. — Такой большой… с ума сойти… Я усмехаюсь краем губ. Всё как надо: жадный, восторженный, податливый. Никаких игр в приличие. Заталкиваю его в спальню, бросаю на кровать. Он сразу ложится на спину, поднимает колени, выставляет себя, раскрывается. Господи, как удобно. Расстёгиваю штаны, спускаю их вместе с бельём — он жадно смотрит, облизывает губы. — Блядь… — стонет. — Хочу тебя всего. Я сжимаю его бёдра, развожу шире, пальцами разрабатываю его дырку. Он узкий, горячий, стонет так, будто я уже внутри. — Боже, ты лучший, просто лучший, — лепечет. — Натяни меня уже, прошу, я не выдержу… Я вхожу в него одним толчком. Задаю ритм, держу его за бёдра, вбиваюсь глубоко. Он закатывает глаза и кричит, слишком громко, слишком театрально. Смотрю на его лицо — всё искривленное гримасой блаженства — и чувствую раздражение. Я переворачиваю его на четвереньки, чтобы не видеть, и он с готовностью встает. Выгибается, жадно подается бедрами на меня. — Господи, да, ещё… ты такой чёртов красавец… сильнее, глубже! Я веду ладонью по его спине. Он худой, угловатый, как подросток. Глажу узкое плечо, сжимаю его — и меня прошибает воспоминанием. Эйвери. Тогда в кофейне, когда он налетел на меня. В тот чертов день, когда моя игра перестала быть моей. Я также схватил его за плечи. Такие же узкие и тонкие. И меня снова накрывает этим ощущением. Хочу прижать его, взять его, забрать его. Я сжимаю его плечи, вбиваюсь глубже, яростнее. Губы сами тянутся к коже, я целую, кусаю его лопатки, спину. — Мой мальчик… хороший… — шепчу, срываясь на какую-то животную нежность. Парень подо мной стонет, захлёбывается: — Чёрт, ты меня с ума сводишь! Еби меня, блядь, сильнее, давай! Я отпускаю свое тело на свободу, потому что иначе оно взорвется. Обхватываю его вокруг талии, прижимаю к себе, бешено долблю, вжимая всё глубже. Меня разрывает на части, я хочу вгрызться в него, хочу, чтобы он принадлежал мне. Он мой. Только мой. — Какой же ты сладкий… возьми всё, Лукас… Он кончает с криком, тугая задница сжимается вокруг моего члена, и я на миг ощущаю странную радость — я сделал ему хорошо. Как будто мне есть дело до чужих оргазмов, как будто это было важно для меня. Но когда он поворачивает голову, я вижу чужое лицо. И все заканчивается в одно мгновение. Делаю ещё несколько резких, пустых толчков, без нежности, без кайфа — просто чтобы кончить, и стягиваю резинку. Встаю и иду в душ, не слушая, как он восторженно лепечет, что я лучший и как ему хорошо. Мне — не хорошо. Эксперимент определенно дал результат, но не тот, на который я надеялся.

***

Я практически выталкиваю парня за дверь. Щелчок замка — и в квартире наконец-то тишина. Беру гитару, сажусь на край кровати, и пальцы сами ложатся на струны. Первый аккорд — и воздух дрожит, наполняется чистым, звонким звуком. Я люблю это чувство: дерево отзывается в груди, будто инструмент и я — одно целое. В музыке есть то, чего я не нахожу ни в ком: полная покорность. Струны не спорят. Под пальцами они поддаются, тянутся, дрожат — отзываются ровно так, как я прикажу. Каждый звук рождается тогда, когда я этого хочу, каждая нота — под моим контролем. Ни капли сопротивления, никакой своей воли. Я могу давить сильнее или отпускать — и они всегда послушны и честны. Честность с самим собой — это странное облегчение. Я хочу Эйвери — не для игры, не для секса, не на один раз. Я хочу его себе. Каким-то непостижимым образом мальчишка пролез в меня слишком глубоко, вывернул кишки, пробил стены, которые я возводил всю жизнь. Но этого не будет. У меня никогда не было того, что называется отношениями — я в это дерьмо не умею. Не могу быть зависимым от другого, не собираюсь делиться контролем над своей жизнью, не умею отдавать. Я могу только брать. Контролировать. Держать то, что принадлежит мне, и не отпускать. Лукаса я хочу именно так: присвоить, прижать, назвать своим. Стереть его «я» до «мой». И я знаю, что сделал бы это без тени сомнения. Мне не стыдно это признать. Это не слабость. Это просто факт: если я хочу — я хочу владеть. И это никому не нужно. Ни мне, ни, тем более, ему. Это предельно ясно, и с этой ясностью приходит спокойствие. Теперь я знаю, в чем проблема. А то, что названо и признано, можно контролировать. Я не собираюсь падать. Желания не делают меня их рабом. Они просто есть, как голод или жажда. Они не сильнее меня. Струна дребезжит — и я перехватываю аккорд крепче. Всё просто. Осталась одна лекция. Потом курс закончится, он перестанет торчать у меня перед глазами, и станет ещё проще. Это не проблема. Я играю снова и снова один и тот же рисунок, пока он не становится ровным, чистым. Как мое успокоившееся дыхание. Как контроль.

***

На следующий день, вечером Лукас Весь день меня колотит, я хожу кругами, как загнанный зверь, хочу получить ответ на свой хренов крик души. Кажется, мне уже не важно, какой. Я не верю, что он признается, сам себе повторяю: «Не жди ничего, Лукас», но меня тянет, волочет к его кабинету. Не мог же он еще не посмотреть, да? Ну, а если не посмотрел, значит, ему и правда плевать. Вытираю влажные ладони о штаны и стучу в дверь тихо, как будто уже извиняюсь. Его низкий бархатный голос разрешает войти. Я захожу — и застываю перед ним, как полный дурак. Какой же ты красивый… даже так, когда смотришь на меня, как на глупого надоедливого мальчишку… Молчу — но он сам говорит: — Полагаю, вы пришли обсудить ваше эссе, мистер Эйвери. Я киваю. В горле так сухо, что я не уверен, что могу обсудить хоть что-то. Профессор берет верхнюю работу из стопки, что стоит перед ним. Отложил… ждал меня… — Написано неплохо, — произносит он ровным голосом. — Хорошая логическая структура, выразительный язык, есть эмоция. Нет вступления и заключения, вы сразу прыгаете в тему и так же резко обрываете. Я не понимаю. Какая, к чёрту, структура? Да плевать я хотел на вступления. Зачем ты мне это всё говоришь? Рассел кладёт бумаги на стол, смотрит прямо на меня: — Основная мысль ясна. Вы просите честности. Я снова киваю, смотрю на него дерзко, с вызовом, как будто требую ответа. Я, вроде как, и требую, но внутри так дрожит, что кажется — зубы сейчас застучат. Требователь, ага. — Что ж, — говорит он и поднимается со своего кресла. Я замираю. В груди сразу паника — что он делает? Зачем встал? Он приближается, и я автоматически отступаю на шаг. Останавливается прямо передо мной. Его рука — теплая, сильная — хватает меня за подбородок, приподнимает, заставляет смотреть вверх, в его глаза… …такие зеленые, такие близкие… У меня пересыхает во рту. Секунда — и его губы обрушиваются на мои. …мягкие… мягкие, как я и думал… Они давят, требовательные, горячие. Дыхание обжигает. Его ладонь ложится на мою щеку — тяжёлая, властная, удерживающая, не дающая вырваться. Язык жестко, жадно вламывается внутрь, сносит все границы, словно их и не было, грубо отталкивает мой, завоевывая территорию. У меня кружится голова, не хватает дыхания, но едва проходит первый шок, я сам бросаюсь в него — в этот поцелуй, в этот огонь. Хватаю его за рубашку, тяну ближе, жажду слиться с ним, раствориться в нем. Дерзко отвечаю, язык встречает его, вцепляется, толкается навстречу. Он сжимает мои плечи и глухо стонет прямо в мой рот — низко, хрипло, так, что сердце заходится в рваном ритме. Я жадный, я без тормозов — цепляюсь за него пальцами, ногтями, губами. Его вкус острый, терпкий, горьковатый, как крепкий алкоголь, и я захлебываюсь, но всё равно рвусь к нему. Он горячий, сильный, а я — дрожу и горю, и чем сильнее он меня давит, тем больше мне хочется ещё. Но вдруг он останавливается. Отстраняется — резко, обрывая наше общее дыхание. Я тянусь за ним, цепляюсь руками, губами, но он — отходит. …не хочу отпускать, не могу… Возвращается за свой стол, оставляя меня в пустоте. — Вот честность, — говорит он. Я хлопаю глазами, не понимаю. Он поцеловал меня! Поцеловал! Значит, это правда! — Но это ничего не меняет, — продолжает он спокойно, будто говорит о погоде. — Между нами ничего не будет. Это невозможно. И у меня всё летит к черту внутри. Как так? Как ты можешь — после этого? Я мечусь глазами по его лицу, цепляюсь за каждую тень, ищу хоть что-то — сожаление, сомнение, какую-то трещину. Но там камень. — Иногда ложь лучше правды, мистер Эйвери, — говорит он тише. — Не так больно бьет, оставляет пространство для маневра. Нет, кричит всё во мне. Ложь хуже. Ложь сжирает, отравляет, медленно убивает. Но я молчу. Потому что если открою рот, просто задохнусь от этого крика. Потому что эта правда убила меня быстро. — Ваше эссе зачтено, — буднично добавляет он, возвращаясь к своим бумагам. — Можете идти. Я стою, как идиот, секунду, две. Потом поворачиваюсь к двери. — Надеюсь, вы оставите мне право на свободный выбор, мистер Эйвери, — бросает он мне в спину. Не лезь ко мне больше. Я киваю, не оборачиваясь, и выхожу. Дверь хлопает за спиной. Губы горят, будто их прижгли, лицо пылает, дыхание всё ещё сбито. В груди — хаос, и я сам не понимаю, куда иду. И вдруг прямо передо мной возникает высокая фигура. Я пугаюсь, отшатываюсь, едва не падаю — он хватает меня за руку. Майк. Смотрит обеспокоенно, глаза скользят по моему лицу, останавливаются на полыхающих губах — и бровь вдруг поднимается так выразительно, что меня прошибает холодом. — Поздновато для визита к профессору, да? — ухмыляется он. — Майк… — едва слышно шепчу я. В голове первая мысль: он расскажет. И тогда Расселу придётся… — Эй, спокойно. — Майк поднимает ладони, будто сдается. — Я не собираюсь стучать декану. Я моргаю, пытаясь понять, откуда он здесь. — Ты… что ты тут делаешь? Он немного мнётся, потом пожимает плечами. — Хотел поговорить. Но ты зашёл к нему, я решил подождать. Майк отводит взгляд и вдруг становится серьёзным. — Слушай, Лукас… Я облажался. Сильно. Тогда, с нами. Я был мудаком. Думал только о себе, а ты… ты не заслужил такого. Я смотрю на него охреневшим взглядом. Он делает вдох, как будто слова трудно выговорить. — Дилан… мой парень… ну, бывший уже. Короче, он кинул меня. И я понял, что такое — когда больно. И понял, что сам сделал тебе. Прости меня, Лу. Он смотрит исподлобья, виновато. Я не знаю, что сказать, и только киваю. Но внутри что-то отпускает, какое-то невыразимое, но ощутимое облегчение. Я даже не знал, как сильно переживал из-за всего этого. Мы выходим вместе на улицу. Вечерний холод бьёт в лицо, воздух свежий, и я выдыхаю чуть легче. Майк достаёт пачку, щёлкает зажигалкой. — Дай? — вырывается у меня. Он поднимает взгляд. Знает, что я курю, только когда совсем хуево. Секунду внимательно смотрит — и молча протягивает сигарету. Я затягиваюсь, дым обжигает горло, и становится чуть легче. Мы садимся на ступени, и повисает пауза, Майк косится на меня. — Так это… ты и Рассел? Серьёзно? Охренеть можно. Я усмехаюсь криво и выдыхаю. — Нет, — говорю. — Ничего нет. — Ничего? — ухмыляется он. — С такими губами, Эйвери, у тебя явно что-то есть. На глаза предательски наворачиваются слезы, и я туплю в землю, чтобы не показывать их. — Он только что сказал мне… отвалить, — бурчу тихо. Майк громко фыркает и качает головой. — Дебил. Сам не понимает, какое сокровище теряет. Он делает паузу и добавляет с ухмылкой: — Уж я-то знаю. Улыбка вырывается сама, горькая и мокрая. Майк молча притягивает меня к себе и обнимает — крепко, по-дружески. Утыкаюсь в его грудь, и слезы сами катятся по щекам. Несмотря на всё это, я рад. Рад, что он извинился. Рад, что мы помирились. Оказывается, мне не хватало этого придурка. — Всё будет нормально, — тихо говорит он, гладя меня по спине. И мне хочется верить в это.