Предъявы

      — Что по ставкам? — Антон жмёт телефон к уху плечом, пока прикуривает очередную сигарету.       — Дёрнешь их — пятьдесят твои.       — А твои?       — Тридцать.       — Пятьдесят и новая колонка.       — Новая колонка? Чего?       — Да-да, нет-нет?       — Ну ты и отбитый...       — Фиолетовую! — ржёт на выдохе Тоха, прежде чем сбросить звонок.       Вряд ли ж лысый любезно принесёт Титову его барахлишко. План «б» у Антона, конечно же, имеется, но и здравый смысл периодически даёт о себе знать.       Наговорил-то Тоха себе минимум на переломанные рёбра и выбитую челюсть, а отделался, считай, лёгким испугом и массажем плеч.       Это ведь смешно. Серьёзно. На дворе двадцать первый век, а Антон, сам того не ведая, поцапался с местным гоп-стоп отделением. Что дальше? Какая-нибудь бабка решит, что Тоха на её пуделя порчу наслал, и всё это село сожжёт его на главной площади?       Он падает на повидавший виды диван и выпускает струю дыма в потолок. Прощупывает пальцами распухшую губу и вновь улыбается, заставляя едва образовавшуюся корочку треснуть и разойтись.       Попадос.       Да и эту дыру бы в порядок привести, чтоб продать поскорей. Девки-то Антохе глазки только так строят, но он не ссыкло позорное, чтоб за девчонками прятаться. А, судя по всему, с его характером и привычками, огребать придётся тут как по расписанию.       Оставшееся время музло Тохе приходится слушать в наушниках.

***

      Вот оно. То, что заставляет забыть о любом случившемся дерьме, хуёвом дне и поганом настроении. То, что заставляет действительно хотеть жить.       Запах покрышек, целующих асфальт, потёртого кожзама и чистого адреналина. Бензиновые разводы, вместо одинаково убогих клумб с еле прущей геранью возле падика. Рёв моторов, вместо щебечущих старушенций. Чистый азарт с налетом беззакония. Это его стихия.       — Слышал, тут недалеко какие-то разборки были сегодня и, — Димон выпускает дым в сторону, — что с рожей? Неудачно вписался в сталинский ковёр?       — Тебе не нравится мой новый стайл? Хуёв тебе в панаму, а не тридцатка, — Тоха отшучивается в своём репертуаре, обходя щекотливую тему стороной; нечего другану знать о внезапных гостях Титова. Только настрой собьёт.       Он забирается на капот тачки и запрокидывает голову, вглядываясь в тёмное и затянутое мрачными облаками небо.       — Ливанёт сегодня, — бормочет и прикрывает глаза. Это своего рода традиция. Медитация. Ритуал, если угодно.       Знаете, как сложно найти дорогу, на которой в позднее время почти не водится тачек?       А как сложно разогнать толпу, если планы идут в пешее эротическое, а на тусовку внезапно заваливается бобик с мигалками?       Или, что делать, если одного из участников складывает в гармошку прямо за твоей спиной, и ещё несколько секунд всё, что ты можешь — таращиться в зеркало заднего вида и, блядь, благодарить Бога, что в той тачке был не ты. Паскудно? Возможно. Но, справедливости ради, именно об этом думает каждый в первую очередь. А уж потом о том, как жаль совсем зелёного пацана, не сумевшего справиться с управлением.       Эта дорога — единственная в этой жопе мира, отходящая к трассе двумя полноценными полосами; четырьмя, если гнать по встречке.       Огни в захудалой ТЦшки давно погасли, да и на отшибе нет жилых домов, чтоб какой-нибудь законопослушный гражданин прервал веселье.       Взнос — двадцать тысяч. Об этой стороне вопроса Антон не заботится, скинув формальности в виде бухания и трепания языком на товарища. Его часть как раз у него под задницей.       Знали бы предки, сколько бабок вложено в эту импрезу, линчевали бы Антоху лично. Но… его любимый японец стоил каждой копейки, вложенной в него.       Тоха часами может трепаться о пневмомоторе с ресивером на двести литров, раллийной коробке. А привод на заднюю ось? А больше пятисот лошадей под капотом? Честное слово, тут и обкончаться не грех. Но апгрейд заводских характеристик — далеко не вся слабость Тохи. Это последняя гонка, где его малышка всё еще невзрачно чёрная.       Господи, какие у него планы на эту тачку…       — Тох. Тоха! Титов, бляха-муха!       Антон приходит в себя не сразу. Вертит башкой, оценивая ещё троих участников. С одним они уже тягались, второй — богатенький клоун, а вот новичок на Ауди вызывает интерес. Парниша тихий, а машинка — загляденье. Обычно такие дают просраться. Но у Антона нет времени на то, чтобы думать о конкурентах.       Четыре тачки ровным рядом рассыпаются по полосам. Толпа растекается по обочинам с обеих сторон, а «организаторы» привычно кучкуются позади. Вдоль дороги через один мигают фонари. На пути ни одного светофора и поста. Есть только асфальт, скорость и адреналин. Остальное неважно.       Моторы рычат, то ли передразнивая друг друга, то ли подначивая толпу таких же одержимых.

Звучит сигнал.

      Они срываются с места, оставляя после себя лишь оглушающий рёв и клубы дыма; кто ж не захочет понтануться на старте и не дать шинам взвизгнуть, как в форсаже? Вот-вот. На дороге нет друзей и товарищей. Только соперники. И Антону нужна победа.       Пейзаж за окном меняется с бешеной скоростью, в то время как нор-адреналин просачивается в кровь сумасшедшей дозой. Подсесть на это дерьмо проще, чем на синтетику.       Сто двадцать.       Антона заносит на съезде. Либо притормозить, либо уебаться в подрезавшего его новичка.       Сто восемьдесят.       Игра в шашечки давно вышла на новый уровень, а сидение вибрирует под басами, рвущими колонки.       Двести сорок.       Кажется, до взлёта всего ничего. К реальности возвращает лишь визг колёс и шорох гравия на развороте. Чёрные полосы — непрошеный автограф.       Сцепление выжато, а коробка передач вновь удостоена вниманием. Педаль в пол.       Двести пятьдесят.       Найти предел и задать новый. До самого упора. До тремора в ладонях и приятного покалывания в кончиках пальцев. До конца. Пока уснувшая улица не взорвётся тостами в твою честь.

***

      — Чел! Чел! Господи-ёб-твою-мать!       Димон сгребает Тоху и сдавливает так сильно, что кажется, будто у Титова и впрямь вот-вот сломаются рёбра. Но Антон всё равно ничего не слышит. Не отвечает. Улыбается и кивает, стоит кому-то хлопнуть его по плечу. Обнимает кого-то в ответ, утопая в притворной сладости чужого парфюма или горечи табака.       Первые полчаса Тохи не существует. Эта эйфория сродни наркотической. Он даже прощается как-то на автомате. Так же машинально подкидывает друга домой, не забыв попросить кинуть бабки на карту. Так же механически отвечает на звонок, бормоча Коле только «ага» и «не-а». Спит ли он? Не-а. Помнит ли он, что завтра у него смена? Ага. Сможет ли перед ней заскочить за перекисью и клеем бф? Ага. Всё ли хорошо? Ага дважды.       Правда за клеем и перекисью Тоха решает зарулить сразу. Мало ли, завтра забудет. А судя по всему, сегодня любимые коллеги потратили последний пузырёк. Сто пудов Коля наебенился и резанул себе по пальцам.       Он бросает тачку вблизи пустой остановки и лениво плетётся в ближайшую круглосуточную аптеку. Высматривает работающие окошки, разумеется, обламываясь с двумя. Не удивительно, что в вечернее время никто не торопится работать. В отличие от закона подлости.       Одно окошко. И именно, блядь, у него корячится какой-то додик.       Наверняка ещё и бухой. Красота.       Тоха уже собирается развернуться и отчалить до другой аптеки, но цепляется взглядом за слишком уж знакомую лысину и олимпийку. Да ну нет. Нафига районному гопорю поздно вечером пердолить в такие дали в аптеку? Бред же. Да и мало ли лысых гопников по этой карте раскидано. Просто похож.       Тоха зачем-то клонит башку в сторону. Так, чисто убедиться, что ему показалось.       Так вот. В России только закон подлости и работает. Закон подлости и гастарбайтеры.       — Ебать тебя карма настигла, — выдаёт Антон, не сразу соображая, что говорит это вслух.