Предъявы

      Когда отоварили, с рыла течёт и в бинокле двоиться — пацан готов на любые жертвы, даже вынужденные.       Вот и Витя сейчас шманает карманы, мелочь трясёт — на бинт и перекись наскрёб кое-как. Хотя хуй его знает, что эта старая леди вообще ему втюхала.       Он одним пальцем небрежно раздвигает пакет и смотрит в него, как будто на дне, в довесок к фантикам (пластырям) и маркеру (зелёнке), его должен ждать блок сиг и бутылка чего-нить крепенького — минимум. А иначе он не понимает, за что с него стрясли пятихат.       Женщина, бормоча, что сдачи нет, скрывается за дверью. Витя стоит и покачивается, жуя гематоген. Спасибо, что бесплатный. Видать, просроченный, или аптекарша больно жалостливая.       Сладкое Витя хавает жёстко, прям зависимость, но это тайна похлеще, чем у спецслужб, так что кроме домашних никто не знает и знать не должен — реальный пацан, по понятиям, тянет в рот только папиросу.       Но в аптеке он один, а у Вити в пузе крутит от голода, так что он тихо подгрызает шоколадку, источая зло.       Вертел он сегодняшнюю разборку. А, ну, да, он уже говорил. Так вот, вертел он её.       В башке куча мыслей по поводу завтрашнего дня — Витя предпочитал знать всё заранее, а не вот так, спонтанно и без шпаргалки, как у него вышло с районом.       Нужно будет Соньку где-то выловить, мозги вправить. Пашке пизды дать, что без него слинял. Санька проверить — он там как вообще, после того как по ноге ему арматурой зарядили. Пацаны в ментуре, не забыть. Западных прижать, чтоб не борзели. К матери заскочить, проверить, а то ж обидится. И…       Голос позади срабатывает как «сезам» — и поток мыслей, метавшихся в поисках контроля, как топором обрубает.       Витя хмуро оборачивается. Он и его гематоген.       Смотрит с прищуром. Долго смотрит, шевеля шестерёнками.       Перед ним стоит тип не из местных. Шмот неправильный, ботинки блестят так, что на них можно своё хлебало рассмотреть. Витя таких уже сто раз пиздил, и ещё сто раз отпиздит. Но после долгого молчаливого осмотра он, внезапно прозрев, припоминает этот каллиграфичный ебальник.       Это ж этот... Пашин сосед, из-за которого у Пашки нервяк аж до трясучки.       Витя сминает упаковку из-под гематогена и бросает на пол. Затем делает характерное движение пальцами, подзывая к себе. Даже тупой бы понял.       Тут и воспоминания нахлынули, и всё остальное, что этот типок себе наговорил на пацанскую статью.       Прям сходу бить в табло нельзя. Витя сейчас не в том состоянии, да и перед этим стоит с пацаном побазарить — авось прозреет. Не хотелось ещё и с ним завтра разбираться, и так головняков выше крыши, а Паша по-любому опять ныть начнёт, как ему не нравится делить одну лестничную клетку с этим гривастым.       — Сига есть? — он осторожно подходит ближе, типа вообще не к нему приближается, а так, прогуливается, изучая плитку: руки в карманы прячет, взглядом пол подметает, кивает осторожно каким-то своим думам. — Потолковать надо, —  последние шаги получаются уже жёсткие, нетерпеливые. Он вскидывает башку, ловит взгляд и резким движением припечатывает ладонь к чужому рту, чтоб не вздумал аптекаршу позвать. Толкает пацана в двери, выкидывая на улицу.       Колокольчик звякает, пакет с аптекой остаётся валяться на полу. Да плевать, не до него сейчас.       На улице Витёк привычным уже движением прижимает лоха к стенке. Это у них вместо «здравствуй». Палит в глаза не задирая башки, руку убирает, но в любой момент готов вмазать. А пацан смотрит сверху вниз и — о чудо — молчит.       Чё он вообще такой длинный, а? В первую встречу Витёк особо не парился, да и некогда было. Но щас, когда никто не загораживал, до него дошло: приходится башку задирать, чтоб заглянуть типу в глаза. Неприятно. Морально прям давит.       Да, ростом он не вышел. Хотя выше Сони и Лёхи всяко, но всё равно мелковат рядом с некоторыми. Зато плечи — бетон, и по спорту он угарает так, что мало кому хотелось бы проверить это на себе.       Витёк тихо цокает и дёргает губой, затем буксует, разминая кулаки. Костяшки жжёт и в башке звенит, а в остальном — норм. Бывало и хуже.       — Короче, слушай сюда. Дважды повторять не буду, — Витя решает сразу выложить все карты на стол, чтоб потом время зря не тратить, раз уж свезло пересечься сегодня. — У тебя есть два пути: первый — в морг, потому что пацаны за твой гнилой базар и прикид очень скоро перестанут играть в гляделки и перейдут к действиям. И тебе они типа не понравятся. Второй — живёшь у нас, живи по понятиям. А, точно, — он, до сих пор толкавший всю эту монотонную туфту, отрывает взгляд от своих кулаков и снова целится глазами в лицо напротив. — Колонка. В общем, будешь жить тихонько, может и подкину тебе обратно твою погремушку. Вкурил?       Этот патлатый пробегается взглядом по пустой улице. Тут из освещения-то одна мигающая вывеска, да пара тусклых фонарей. Расклад, прямо скажем, не в его пользу. Может потому и молчит так долго. Благоразумно, впрочем.       — Как насчёт пути придержать своих ручных невротиков? Управишься? — отзывается с заметной паузой, почти бесцветно. — Что им мой прикид-то? Потаскать дать, или чё? У нас с вами понятия разные. Ты ж, вроде, поумнее их будешь. Да и шмотки ваши типа, ну, — кивком Витин прикид обозначает, —  мне не пойдут, — тянет из-за уха сигу и, зажав ту между губ, щёлкает зажигалкой; всё-таки покурить шли. — Колонку себе можешь оставить или нервному тому презентовать вместо валерьянки, я не обломаюсь. Нахуя вы вообще до меня доебались? Я вас знать не знаю.       Он выпускает дым в сторону. Тянет прохладный воздух, пропитанный свежестью перед крадущимся ливнем и, несмотря на незавидное положение, всё же вкидывает:       — Выглядишь, кстати, паршиво.       На вопрос «нахуя доебались?» (или, в переводе на пацанский: «за что предъявляешь?») у Вити всегда имеется чёткий ответ.       У пацанов всё просто: ты либо свой, либо чужой. Тут не школа, чтоб каждому место находить.       Соцконтраст, как «чужие» там любят умничать — для пацанов не слово, а жизнь.       На гражданке никто б за шмотки и манеру говорить предъяву бы и не кинул, а тут это как паспорт. Ошибся стилем, криво зыркнул, не то пизданул — и всё, считай подписался.       Поэтому нужны уроки.       — Это ты мне говоришь? — Витя реагирует только на его последнюю фразу. И то потому что вопрос как будто бы не в кассу. Ну правда — он себя-то видел? На его фоне Витёк ещё ничего — так думает сам Витёк.       Он выдыхает носом, будто пар спускает, но в этот раз хоть без кровавых брызг и пузырей. Долго не думает — тянется за сигой. Отточенным движением выдёргивает её — когда у типа варежка не закрывается, это просто — и пихает себе в рот. Чужие глисты ему до лампочки, на районе никто таким не парится. Альтернативы всё равно нет — и так сойдёт. К тому же просить Витёк не любит — а этот хрен не угощает.       Одной рваной затяжкой он выкуривает до фильтра.       — Понятно, — заключает, бросая бычок под ноги. Искры вспыхивают, затем гаснут под кроссовком. — Каши с тобой не сваришь.       Толковать с этим наколотым телом больше смысла нет.  Дважды в одни и те же ворота Витёк не лупит — уже сделал ему подгон в виде персонального предупреждения, после их коллективного визита, чего вообще-то не практиковал. Слишком много чести для такого олуха.       Он проводит пальцами по костяшкам, будто проверяет, на месте ли те, и смотрит сычом.       — Как звать тебя?       Ждёт пару секунд. Пока чужие губы не зашевелятся. Всего лишь уличный приём — ничего личного.       Прямой удар приходится в нос — мощный, резкий, как шлепок печати в договор.       Вырубить пацана Витя не стремился, просто перестраховался.       Не оглядываясь и не возвращаясь за пакетом, он бросает через плечо:       — Свидимся — вернёшь, — и просто уходит.