Предъявы

      А с этим челом-то трещать сложнее, чем казалось. Тоха лишь чудом в лице не меняется, красноречиво поясняя. Чуешь? Это тебе говорит он.       И раз уж по их души Меркурий обязательно ретроградный, а близнецы ебут раком то деву, то овна, то, видимо, обоим придётся смириться со статусом «персона нон грата».       Да, чёрт возьми, это он говорит.       В моменте самовывоза из ахуевоза Тоха сижку-то и проёбывает. Последнюю.       На языке уже вертится что-то из оперы «последнюю даже воры не берут», но тонкая душевная организация Антона Сергеича всё же даёт брешь.       Кажется, этого типа вообще ничего не смущает. А вдруг Антон заразный? Или ещё что.       С тем же успехом он мог бы лысому предложить засосаться. Разукрашенное лицо кривится в подозрении бесконтрольно. Точно пидоры.       Заканчивать бы это представление уровня «ровнее только рельсы РЖД». Самое время для принятия, только Антон наглухо застрял в отрицании и торгах.       Всё предельно ясно: меньше они пересекаются — меньше он огребает.       Чё вот он ждёт? Покивать согласно? Поподдакивать?       Тоха щурится. Всматривается в чужую мимику, неожиданно различая веснушки под тонким слоем грязи и крови. Дурацкие такие.       Особенно та пара под уголком левого глаза. И до чего ж не вовремя лысый что-то спрашивает…       Запланированное «чего» вырывается совершенно незапланированным «сука».       Если бы из глаз физически могли сыпаться искры, то Антон бы сейчас походил на бенгальский огонёк.       Он зажимает нос рукой на автомате и даже не пытается ухватиться взглядом за чужие кулаки, глухо врезаясь затылком в камень. Тело оборонительно напрягается, а он врастает в стену спиной, находя в обшарпанном кирпиче опору.       — Мудила, — сплёвывает стекающую по носоглотке кровь вместе с болезненным шипением. — Схуидимся!       Всё. Абсолютно всё, что могло пойти не по плану — идёт не по плану.       Антон обтекает ещё пару минут, прежде чем пробует проморгаться, отогнать тёмные пятнышки, маячащие перед глазами, и вспомнить, зачем он тут вообще.       Вата. В список добавляется вата.       Тоха противно бренчит колокольчиком, заваливаясь обратно в аптеку под удивленное аханье женщины в белом халате. Порядок, мадам. Вы пока там шарахались, лысый просто оброс и вытянулся.       — Добрый в... — брошенный гопником пакет шуршит под носком кросса; меньше всего сейчас Тохе хочется наклоняться, но целлофановую «майку» он подбирает. — Здравствуйте.       Реакция выходит заторможенной и туповатой, пока он запрокидывает башку и плетётся к кассе. Вываливает фармацевту список и, зацепившись краем глаза за оставленный фантик, орёт даме уже в спину.       — Десять, да! Не, лучше двадцать!       Вернёт.       Тоха не из тех, кто в долгу привык оставаться. И вернуть бы желательно при всей этой быдло-компании. Даже если это будет последний такой его прикол.

***

      Солнечный свет бьёт по глазам, доставляя почти физическую боль. Дурацкий луч вынуждает зажмуриться и спрятать лицо под сгибом локтя. В нос ударяет поток свежего воздуха, а по ушам — точно контрольный в голову — фигачит прокуренное:       — Ё-ё-ёб твою мать, Тоха! — тяжелые шаркающие шаги приближаются под туберкулезное кряхтение. — Утречка, ёптить!       — Кость, иди нахер, а… — Антон отмахивается от коллеги, даже не постаравшись разлепить глаза. — Сколько щас?       — Десять, работник месяца.       Игнорировать стойкий шлейф чёрной петрухи вперемешку с галимым растворимым кофе у Антона не выходит. Он сворачивается на оккупированном диване креветкой и прячет морду в обивке.       — Давай, вставай, — Костик мерзко сюрпает своим противным пойлом. — Ты тут дрых? Ночка веселая или по работе скучал?       — По еботе. Костян, отвали, будь человеком.       И Костя отваливает. Аж на целых пять минут; дохлёбывает свой кофе, расчехляет новый блок петрухи, жизнь свою утреннюю живет.       Вот у Костика, в отличие от Антона, точно утро доброе. А Титов вынужден подскочить под врубленное на максималку радио и завывание какой-то эстрадной певички.       Как же, блядь, ему всё это дорого.

***

      — Чё по плану сегодня?       — Пыжика забрать должны и на Опеле тормоза сменить нужно до двух.       — Пыжик этот, — Тоха прыскает под очередную затяжку. — Кто хозяин? Деваха, да? Это ведро с болтами продать бы, пока хоть сколько-то стоит, а не реанимировать каждые пятнадцать километров.       — Да ладно тебе, вон за неделю в порядок привели. Чё ты мерзкий такой? Не выспался?       Слово за слово, говнотрек за говнотреком, сига за сигой. Обкашлять вчерашнюю смену и внезапную потребность в аптечке. Напиздеть, что нос Тохе подправила гравитация. Отпустить пару шуток на тему и без. Ничего сверхъестественного, казалось бы, а галимый осадочек с ночи подтирает. Вроде и поднасрать лысому меньше хочется. Костян мужик мировой. Сколько ему? Сорока ж ещё нет, а уже вон о дочуркином универе думает. Антону этого пока не понять, но, как ни странно, слушать интересно. Что-то совсем бытовое. Далекое от его увлечений и переживаний. Разнообразие и общее развитие, или как это зовётся?       Так до двенадцати дотягивают. И весь день бы вывезли, если бы не один звонок.       — Ты можешь приехать?       Может. Без вопросов. А как ещё быть, если вчера вечером вместе с ней и братом её Тохин заезд перетирали, а сегодня девочка еле слова из себя выдавливает, давясь слезами и соплями? Может, Мань, жди. Скоро будет.