Предъявы

      Утром тело ломит так, будто всю ночь над Витей немцы эскадрильей по нему бомбили. Мобила трещит от звонков — по всей хате орёт рингтон из «бригады».       Нехотя Витя переваливается на бок, тянет руку и шарит по полу за трубой.       Находит не сразу, но всё же находит.       — Да? — хрипит недовольно.       — Браток, — голос на другом конце пробирает до костей. Этот тон Витя узнаёт с первых нот: с ним вышел на связь сам Иуда. Пожалуй, это самое паршивое пробуждение за последний месяц. — А ты ваще андерстенд, вотс хепенд сёдня ночью?       Витя разлепляет веки и бегло осматривается. Антураж узнаёт — Санин дом в принципе тяжело не узнать — кругом куча чучел, тут и рога оленя, и шкура кабана, даже башка медведя на стене вон висит — не факт, что настоящая, но всё же. Батя Санька по охоте фанател, сынок сам не особо.       — Ваши первые залупаться начали, — Витя приподнимается — каждая мышца в его теле даёт о себе знать, даже те, которые он раньше не ощущал. — Так что это не последнее преду...       — Ты не понял, — перебивает Иуда. — Сегодня ночью, после той «встречи», кто-то из ваших проследил за моим человечком и поступил не по пацански. Знаешь, я бы мог за такое без предупреждений к тебе с самого утра нагрянуть, типа сюрпрайз устроить, но решил предварительно побормотать обо всём. Мало ли ты в курсе, кто у тебя мог так проебаться.       — Чё к чему? — Витя почти рычит. Это их первый созвон в принципе и, мягко говоря, сходу неудачный.       — Ох, мэн...       Витя устало трёт виски. Его невозможно слушать.       — Говори.       Тишина в ответ. Долгая и мучительная, которую Иуда как прорубает. В этот раз серьёзно.       — Моего пацана пришили.       И хоть у Вити нет, в отличие от собеседника, страсти к американщине, на языке так и вертится это ебучее «фак».

***

      Убедившись, что его слова услышали, Витя занимает выжидательную позицию. Он пытливо наблюдает за собеседником и, слегка склонив голову, смотрит, как тот достаёт из кармана пачку, раскрывает её и извлекает сигарету. В этот момент звучит традиционное:       — Можно парочку? — от какого-то другого пацана, что до сих пор помалкивал.       Витя смотрит, как Паша, весь напряжённый и задумчивый, передаёт три сиги. В голове как-то автоматически всплывает вчерашняя разукрашенная и беспардонная рожа, в голову которой поделиться сигой идея не закралась. И уже это говорило о многом. Вернее, чувака описывало.       Возвращаясь к их разговору...       — В общем, — голос подаёт Паша и снова садится так, чтобы Витя мог смотреть на него прямо и не напрягаясь. — Хуй знает. Как только менты прилетели — все в рассыпную кинулись. На обратке я только Миху с Лёвой зацепил, а они явно не в теме.       — Нож где твой? — интересуется Витя, пожёвывая сигаретный фильтр. Сижку он уже давно прикончил, но отсутствие дыма его мало волновало. Сейчас Витя слишком заморочен другими вещами.       — Дома, — отчитавшись, и вдруг щурится. — Ты чё, подозреваешь меня?       Рановато, Витя, рановато. Такие предъявы не при всех кидают. Надо было отвести его в сторону, душевно в глаза глянуть и только тогда спросить. А тут, при свидетелях, лишь сомнения закинул в пацановские головы. А сомнения — это для Вити хуже ножа. Ведь каждое утро он должен доказывать им и себе, что имеет право называться «авторитетом» этих улиц, иначе... Иначе просто сожрут.       — К тебе предъяв у меня нет, — говорит, — но Иуда врать не станет, сам знаешь. Если выяснят, что их пацана пришил наш — сюда мусора хлынут. Дохуя мусоров. А это, сам знаешь, что.       — Хуёво это, вот что, — Паша сплёвывает на асфальт. Остальные молча кивают, солидарные. — Короче, я поспрашиваю, мало ли проболтается кто, может своих пацанов навещу.       — Каждого, — припечатывает Витя. — Личный визит, Паш. И диалог. Без кипиша.       — Да понял я, — Пашка раздражённо дёргает рукой и подрывается, будто тема его уже запарила.       Да, рановато.       Теперь придётся думать, как всё между ними уладить и остриё проступившего угла шлифануть. С Пашкой Цветомузыкой всегда муторно было: он только перед Вохой гнулся, с остальными держался ровно. А в последнее время и вовсе борзеть начал — явно зависть душила, что Воха не ему, а какому-то щеглу свои дела скинул. А ведь Пашка лет пять за Вохой на хвосте бегал, как прирученный.       — Паш, дай ещё две для братвы, — снова вклинивается чужой голос, выпрашивающий сигареты.       — Не, последняя.       Но у Вити нет времени рефлексировать над чужими обидами. В башке одно крутится: кто-то из его пацанов завалил западного, и это может выйти боком всем. Причём так, что уже хрен выкрутишься.

***

      — Капец, по тебе как будто все фанаты ЦСКА потоптались, — выдаёт Сонька, накручивая на тонкий пальчик пружинку волос. Вся кучерявая, как пудель — такой из Питера и притащилась, в губы что-то залила, вроде ботекса, и ресницами туда-сюда хлопает, как веерами. Смотреть на такую сестру Витя мог только с бутылкой пива — никак иначе.       — Юбку ещё короче надеть не могла? — хмыкает он, чиркает ключами по крышке и вскрывает пузырь «Клинского». Пена вылетает, и сразу в рот. Два жадных глотка, шаг не сбавляя. А эта курица всё трещит сбоку:       — Ты не шаришь! Коля сказал, что у меня ноги как у богини, понял, да? Ну я и... ой, точно, ты ж не в теме.       Витя не в теме. Да и похуй. Но стоит прозвучать имени «Коля», как у него тяжелеет челюсть и брови стягиваются к переносице.       — Короче-е, — Сонька цепляется за плечо брата, прижимается так, что если кто со стороны глянет, решит: не брат с сестрой идут, а парочка в гостиницу топает. — Коля — это тот, с «Ауди», мой краш.       Витя мычит в бутылку, косится на сестру. Что эта куропатка мелет?       — Ну, тип с которым я щас зависаю, сын бизнесмена, а мать у него судья, прикинь? Короче, не суть, — они пересекают дорогу, всё ближе подбираясь к нужному двору. — Я вчера впервые в жизни видела гонки вживую! И там гонял мой красавчик! Второе место взял!       — А чё не первое, — фыркает Витя и вежливо сестру отпихивает.       — Да потому что был там один придурок, который его на финише подпёр! — Фыркает Сонька, горделиво отделившись, и тут же задирает нос, идёт, вертит жопой, будто королева района. И от этого позора уже даже пиво не помогает оградиться. — Коля сказал, что это против правил!       — Какая разница, если придурок первый, а твой лох — второй.       — Блин, какой же ты противный сегодня! — визжит она, будто режут.       Витя прикладывает свободную руку к уху типа решив, что ослышался. Но Сонька снова взвизгивает пряменько ему в этот импровизированный рупор, после чего срывается с места. Далеко всё равно на своих шпильках не сбежит — Витя даёт ей фору в несколько секунд, прежде чем кинуться следом.       Домой они топают не спеша — через главную, через ДК, через дворы — делая обход по своим владениям.       По вечерам всё тут оживает. Мужики чинят машины, из гаражей тянет бензином и шансончиком. На лавках у подъезда сидят бабки и судачат, кто с кем спал и кто куда пошёл. Тут всё на виду. Все свои: кто вместе в школе учился, кто вместе на заводе работал, а кто с малых лет вместе на турниках болтался.       Витя с хлопком приветствует знакомых, Соня строит глазки всем подряд пацанам, за что от местных тёлок вполне может словить по лицу. Но сейчас она в сопровождении, так что о её безопасности Витёк не парится.       — Ты вечером занят? — спрашивает Сонька, когда они уже шлёпают по лестнице. Тянут время как могут, лишь бы не возвращаться домой.       — Да нет, вроде.       Каждую ступень преодолевают с неохотой. Витя докуривает четвёртую подряд, Сонька постоянно останавливается, чтобы натянуть юбку пониже или убрать волосы, затем снова распустить, и так по кругу.       Наконец дверь двадцать шестой квартиры вырастает на пути. Их личный телепорт в преисподнюю. И чем ближе встреча, там сильнее грохочет сердце. Слишком много невысказанных предъяв и слишком мало желания о них вспоминать.       Витя судорожно докуривает, бросает окурок под ноги и уже тянется к звонку. В этот момент Сонька впивается в его запястье.       — А хочешь… — шепчет она, а потом как прорывает: — Хочешь потом поедем на афтерпати? Там будет Коля и куча других ребят, с которыми я вчера отрывалась. Я со всеми тебя сведу. Бухнём, потанцуем… Не хочу одна. Ладно?       Витя так и застыл с поднятой рукой, обдумывая, что голос у сеструхи звучит совсем не так, как раньше. Рука у него аж затекла, так что ему приходится её опустить и слегка размять пальцы.       Приведя себя в норму, он неуверенно кивает и тут же жмёт на дверной звонок.