Предъявы

      В башке каша, шум как на базаре. От позорных воспоминаний в пятом классе — до Пашкиного ебучего тона, когда он в последнюю их встречу взирал на него свысока. Все эти взгляды, намёки, голоса. Витя их разбирает, как семки — шелуху в сторону, зерно в карман. Подсказки ищет.       А если мусора реально нагрянут? А если не они, а кто похуже — Иуда со своей гнилой шайкой? Как держаться с ними? Как пред мусорами не по мелкоте, а реальной мокрухе отвечать, коль уж решат допрашивать? Витя не боится ни тех, ни других. Реальному пацану страх неизвестен. Но он понимает: не все в районе такие, как он. Один поплывёт — и всё, дальше по цепочке пойдёт, все друг друга сольют.       — Да где ебучий свет?! — пищит какая-то девчонка, забредая в комнату, где Витя тихо кукует. Он уворачивается от её рук, слушает смыв, как будто это вообще его не касается.       Он вроде и на тусе, а вроде и в стороне, с грузом на плечах — будто за весь район в ответе. Не хотел этого, но так вышло.       Он коротко дёргает башкой, ко всему прочему, туда пытается забраться жуткий флешбек, о котором сейчас не тянет думать. И всё же — флешбек пробирается. Витя морщится, мнёт в пальцах фильтр и всматривается в темноту, пытаясь разогнать непрошенную в сердце тьму.       Дверь хлопает, кто-то ещё вваливается, падает прямо у его ног. Чужая лапа цепляется за штанину, Витя только затягивается и косо смотрит, как очередной неудачник копошится, даже разобрать не может, где тут диван, где человек.       Обезвреженное тело что-то лепечет пьяным языком, всё равно от басов, добивающих даже досюда, ничерта не слышно.       Слухи, мысли, паранойя — всё перемешалось. «А если свои же подставят? Сдадут ментам, а сами дальше красиво жить будут?» — неприятно. Наружу рвётся паскудная усмешка. Делить с отчимом одну комнату снова? Если не повезёт. А Витя знал — ему то уж точно не повезёт.       В темноте вспыхивает ещё один огонёк — в его сторону направляют сигарету — к тому моменту кто-то... девчонка, наверно, уже сидит рядом.       Сколько ещё ему придётся что-то кому-то доказывать, прежде чем он сможет также спокойно, как Воха, рулить всеми процессами? Месяц? Год? Два? А если не докажет — что будет с ним самим — и что будет с районом?       Рой в голове глохнет, когда Витя снова прижимает ко рту свой почти что бычок.       Тянет горький дым горелого фильтра и выдыхает носом, медленно, сканируя взглядом длинные пальцы в рассеянном свете. Забавно. Пианистка с зоны.       Он наклоняется к запястью и наощупь находит чужой локоть, делая вид, что хочет затянуться, а на самом деле прижимается сухими губами к острым костяшкам.       А как там пацаны? Как район? Где Иуда? Что будет завтра? Куда идти сегодня?       Витя вырубает этот генератор, беззвучно скользя губами выше по руке.       Щёлкает по своему бычку, стряхивая пепел — от жара печёт пальцы, но окурок пристроить некуда.       Диван скрипит, когда он аккуратно облокачивается на спинку и тянется на крючок чужого дыхания.       Немного мажет и тонет лицом в волосах. Приятно пахнет. Сладко, но с жёсткой примесью, что цепляет сильнее, чем любая жвачка с клубникой.       Он придвигается почти в упор, бьёт сорвавшимся выдохом прямо в кожу. Чужой пульс скачет у него под губами.       Он целует шею — медленно, будто пробуя на вкус. Мягко прижимается к коже, задерживаясь под острой линией челюсти, носом упирается в неё же, как щенок. Сижка сама выскальзывает из пальцев. Освободившейся рукой Витя прихватывает затылок. Каре. Как мило.       Без напора разворачивает лицо на себя и неотрывной полоской мажет сплошь по щеке до чужих губ, в которые вминает свои, как ватку в свежую рану. Никакого языка. Ни одного выдоха в холостую. Просто держит, перебирая пальцами волосы. Ждёт, что его оттолкнут. И, не дождавшись, мокро мажет языком по губам, цепляя языком серёжку в уголке.