Предъявы

      Был бы умнее, не смешивал бы подозрительные папиросы с алкашкой. Нет, не так.       Был бы умнее, не запивал бы текилу пивом и обратно, а к самокруткам бы не прикасался и вовсе.       Эту мыслишку бы придержать и хорошенько обмозговать на трезвую, а не в момент, когда тревога не учебная, а задохнуться в истерическом смеховом припадке можно после слов «лопата» или «рейтузы».       И если в пьяном мозгу ещё барахталось безграничное веселье на грани лёгкого безумства, то отполированные куревом извилины решают, что спешка — излишество, а суета — порок бытия. Ей-богу... у Тохи бы сейчас и чакры все засветились на манер палёной вертушки-фонарика, и третий глаз бы открылся. Нахрена? Вопрос отдельный. В полуразмазанном и около-эйфорийном состоянии его вообще мало что заботит.       Странное всё такое. Интересное. Он вот собственную руку держит не дольше минуты, а по ощущениям, будто вместо обычных костей — проржавевшая арматурина, весом кило так в двести. Тяжело должно быть, а движения такие плавные выходят. Почти воздушные.       Антон открывает рот и закрывает обратно.       Всегда чьи-то прикосновения ощущались так или его окончательно повело? Вот это прикол. Затылок шуршит по спинке, пока он слегка клонит голову в сторону силуэта. До нового прикола: три… два… один…       Прохладную кожу прижигает чужим дыханием, пока Тоха безмолвно бормочет одними лишь губами. До него даже не сразу доходит, что в собственной голове, как это обычно бывает, не слышен голос от слова совсем. Это что-то новенькое. Кажется, он хотел ляпнуть нечто вроде «забористая хрень» или «охуеть с неё размотало», но кроме пародии на рыбу выходит целое ничего.       Он слегка сгибает пальцы и совершенно не врубается, какого ляда вообще происходит.       Силуэт перед глазами плывёт и в полноценную картинку складываться отказывается, но что-то на подсознательном кидает слабые подсказки: девчонки так не хватают. А если не девочка, то...       Это он моргал так долго или завис, как допотопная винда восемьдесят шестого года?       Если в обычном состоянии мысли скачут, точно блохи, то как обозвать это спокойствие буддистского монаха, Тоха не знает.       По лицу расползается слабая улыбка, больше похожая на что-то неловко-смущенное, нежели привычную ухмылку.       Самое время типа тормознуть, аккуратненько поправить, мол, чувак, стопэ, ты чутка обознался. И Антон именно так бы эту неловкость и замял, переводя ситуацию на хи-хи-ха-ха, если бы ебучее тело не играло в свои же ворота.       Алярм, блядь. Всё плохо, Тох, код красный. Такой же красный, как и твоя рожа. Это чё щас было? Тут же просто холодно, да? Да. Точно. Просто прохладно, вот позорные мурашки и поползли вдоль всего позвоночника. А совсем не потому, что какой-то пьяный мужик чуть-чуть запутался и упал губами тебе в шею.       И, сука, приятно так упал, что обездвиженный перманентным ахуем Антон сглатывает почти с опаской, не замечая, как в моменте чуть не закрывает глаза.       Тормози, блядь. Ты ж не из этих. Бабским вниманием не обделён. Об экспериментах не задумывался.       Он выворачивает оставшуюся без самокрутки кисть и слабо цепляется за ткань чужой футболки. Вообще-то, цепляется Антон на максимуме своих нынешних возможностей, и абсолютно уверен, что не кокетливо поглаживает плечо ноунейма, а вот щас, ещё рывочек, и парня-то на путь истинный наставит.       Рот Титова снова открывается. Снова бормочет что-то на беззвучном. Что, блядь, за побочка вообще такая? О таком дерьме должны писать э-э-э… ладно.       Выкуренная дрянь вклинивается в мозг всё прочнее. Разжижает и без того болтающееся желе в липкую водянистую кашицу.       Он предпринимает ещё одну попытку: слегка отклоняет голову, конечно же, не подставляясь под непривычно грубые губы, а намекая попаданцу, что там вот совсем рядышком кадык имеется. Мужик, чуть левее и сразу всё поймешь. По тоненькому ведь ходят, ну. Ну!       Ну ёб твою мать, Антон Сергеич, ты-то куда?       Пожалуй, на сегодня это была последняя здравая мысль, прежде чем убойный коктейль сделал своё дело.       Чужое дыхание на щеках должно ощущаться странно. Должно заставить шестерёнки заскрипеть и закрутиться.       Здравый смысл покидает эту пати первым. Тоха тщетно старается разглядеть лицо перед собой, но вместо вздоха негодования выходит нечто сдавленно-оборванное. Здравый смысл прихватывает с собой логику, моральные ориентиры, принципы — всё, до чего дотягивается. А до Антона так некстати дотягивается слеповатый парень.       Видит Бог, Тоха пытался.       Правда все старания рассыпаются, стоит колечку в губе слегка провернуться.       На сей раз рот Тоха открывает без жалких попыток заговорить.       При хорошем раскладе, утром он сможет оправляться перед самим собой, мол, много выпил, ещё и курнул, и вот это вот всё. При идеальном — не вспомнит о том, как полез языком незнакомому мужику в рот. Сперва даже опасливо и почти робко, лишь задевая кончиком чужой.       Он ведь никогда раньше не целовался с парнями и, к собственному ужасу, ничего отвратительного в этом не нашёл.       Будет и правда здорово, если утром воспоминания Антона затрутся к чёртовой матери.       Если он не вспомнит, как и зачем развернулся вполоборота и продолжил, вместо того, чтобы оттолкнуть.       Если забудет, как не удержался и позволил пальцам свободной руки пронестись по ёжику на чужом затылке; забавно. Точно с таким же ёжиком его буквально вчера прессанул местный гопник.       Тоха теряет нить сравнения и отпускает попытки как-то реабилитироваться, полностью отключая перегруженное сознание. Толкается в чужой рот языком, предварительно обласкав пару трещинок на нижней губе их владельца.       Тянется ближе и еле слышно отбивает штангой по чужим зубам, пока самозабвенно вылизывает пасть какого-то чувака, надеясь, что отсутствие груди и наличие члена заметят не сразу.       Антон, кажись, свихнулся окончательно. Это наверняка стресс и прочая фигня, о которой постоянно трындит подружка-психологиня.       Иначе и подумать страшно, почему его способно завести блеклое осознание того, что ни один девичий язык, побывавший у него во рту, так не вставлял.