Предъявы

      Язык чужой — тёплый, сука, наглый — забирается Вите в рот, и от этого по коже идёт мерзкая дрожь, от которой самому тошно, и в то же время не отпускает.       На зубах стучит какая-то железка, дыхание сбивается, а тело предательски будто и не против.       Он ведь всё по хардкору привык решать — по ебалу дать, сплюнуть под ноги, и чтоб сразу всё ясно было. Но тут чё-то щёлкнуло. Сидит, на затылке ладонь чувствует, а внутри будто пружину отпускает.       Двигается не спеша, словно перед ним самая настоящая фарфоровая кукла, даже как-то неуверенно, будто боится ляпнуть глупость, только вместо слов — губами. Клацает по серёжке, легонько её тягает. Выдыхает прямо в поцелуй, носом цепляется за щёку, и вроде никуда не торопится. И это дико странно: от него ждёшь жёсткости, а он целует так, будто это вообще единственное нежное, что он умеет в жизни.       Ладонями шарит по плечам костлявым, ни грамма женственности — поднажимает в грудную клетку — очевидно, плоскую — аккуратно приподнимается и резко впечатывает в этот ебучий диван намертво. Чтобы давиться, давиться, давиться поцелуй за поцелуем, напрягаясь, вслушиваясь в каждый выдох — абсолютно точно... не девчачий.       Внезапно свет ударяет по векам. Витька как током бьёт. Он распахивает глаза.       Это он.       И резко отталкивается, подскакивает, словно его за чем-то хреновым застукали.       — Ой, блядь! — выкрикивает какая-то девка, тут же опуская врубленный на мобиле фонарик и озаряя всё, что у неё под юбкой. — Извиняюсь!       Это он. Это он. Это он.       Витя рысью бросается к выходу, отодвигает деваху и, будто его в туалете и не было, вываливается в коридор.       Это он.       На ватных ногах, тяжело ступая, он возвращается в зал.       Рожа у него горит, руки трясутся, вокруг всё кружится, как в калейдоскопе, повсюду крики и громкие тосты. А внутри у Вити тишина лютая и оттого пугающая.       Он трёт губы, лицо, шею — всё, до чего может дотянуться — всё, до чего дотянулся и он.       Проблема есть у Вити. Небольшая. Незначительная.       И эту проблему признавать не хочется даже в диалоге с самим собой.       — Витюш?       Он отдёргивает руку, как только кто-то хватает его за локоть. Оглядывается и сталкивается взглядом с сестрой. Сперва она улыбается, но уже через секунду улыбку с её лица как ветром сдувает.       — Ты чего? — в голосе беспокойные нотки. Витька пятится назад — сестра касается его щёк, лба, хмурит тонкие светлые брови, будто насквозь видит — и это именно то единственное, чего Витька действительно боится. Что кто-то это увидит.       Он берёт себя в руки. Вынужденная мера.       — Отвянь, а, — и небрежно отмахивается от её заботы, весь колючий и чужой, а у самого на шее мурашки. Он пытается стереть их руками, потными ладошками шуршит об штаны, и всё это время опасливо палит по сторонам — лишь бы снова с ним не столкнуться.       — Что случилось-то?       — Ничего. Свалить мне надо.       — Сейчас? — её настроение меняется в миг. Теперь, вместо беспокойства, она источает неприкрытое раздражение. — Да я же даже не потанцевала!       — Так оставайся.       — И ты вот так меня здесь бросишь?!       Дрянь, думает Витя. Умеет же расставлять акценты.       Он как в припадке трёт губы о разбитые костяшки и смотрит на неё своим самым хмурым взглядом из арсенала «хмурых взглядов», но на сестре этот приём никогда не срабатывал так, как надо.       — Заеду за тобой, — бормочет.       — Что?! — орёт Сонька, а то, кажется, Витёк забыл, что тут музло как в аду гремит.       — Заеду за тобой! — кричит в ответ.       — Когда?       — Позже.       — Через два часа, — тычет ему в грудь.       — Через два часа, — обещает ей.       Сонька подозрительно щурится, но всё же кивает и, прежде чем вернуться к подружкам, снисходительно хлопает братца по щеке несколько раз. Она не спрашивает — он не делится. В их семье так принято. Слова не имеют значения. Важны только поступки.