Предъявы

      Либо Тоха ёбу дал на неожиданных контрастах, либо его кукуха решила, что движение — это жизнь, и отъехала без предупреждения, но бля... нет у него ни единого, хотя бы самого паршивого, оправдания ни своему, ни чужому поведению.       Уже и неважно, какая последняя рюмка текилы шепчет ему, что всё он делает правильно. Или же то отголоски острой нехватки адреналина в крови, и таким образом Титов пытается пощекотать себе нервишки и избежать ломки.       Справедливости ради, вообще ничего больше не имеет никакого значения.       Весь его шаткий мирок внезапно сосредоточился в толчке подпольного клубешника.       Обрёл осязаемые очертания, стойкий запах дешманских сижек, какого-то мыла и отчётливый привкус чего-то сорокаградусного.       Чел с ним осторожничает, это и ежу понятно, отчего в Тохе что-то ревностное под рёбра тычет и тычет, будто подначивая.       Титов себя церемониями не обременяет; ведётся на аккуратно задетую пирсу, мычит что-то, сам того не замечая.       Холодные подушечки пальцев бессовестно шарятся от затылка до выступающих на загривке позвонков и обратно; пару раз ненамеренно задевают кожу короткими ногтями.       Это пиздец. Это уже не просто повело, это уже размазало, разъебало и перемололо в труху.       Антон ведёт плечом, реагируя на прикосновение и, отстранившись на долю секунды, отпускает рваный выдох, буквально впечатывая его в потрескавшиеся губы, которые он ошибочно посчитал грубыми. Непривычно. Башню рвёт так же непривычно. Вот сейчас. Тоха давит на бритый затылок, будто в отчаянной попытке урвать чуть больше положенного; чел ближе жмётся, а Антон ничего не скрывает. Вот сейчас всё станет понятно. Настолько плоских баб пацан точно не видел.       Почему-то на мгновение от одной этой мысли становится не по себе, но обмозговать этот момент Титов не успевает; вместо ожидаемого удара по лицу — сливается с текстурой потёртой обивки, задавленный чужим весом. И… Нет, чуда не случилось, и зачатки здравомыслия на тусовку не заскочили. А вот тормоза оборвало к хуям, оттого и следа от жалкой пародии на осторожность не осталось.       Вообще ничего не осталось.       Только губы, в которые Тоха впивается с остервенением, и такое же сбитое поверхностное дыхание другого. Ни звуков, ни шумов, ни...       Блядский свет там тоже, вообще-то, отсутствовал.       Однако именно фонарь заставляет распахнуть глаза. И ахуеть.       Слишком уж знакомые черты лица Антон наблюдает жалкие секунды, но и этого достаточно, чтобы выключатель в голове коротнуло. А вместе с ним и всего Тоху.       Не-не-не. Это просто белка. Нихуя. Нет. Не могло такой хуйни случиться.       С кем, блядь, угодно, только не с ним.       Впрочем, в конкурсе за самое охуевшее ебало они бы посоревновались.       Свет гаснет. Женский голос рассыпается в извинениях, а Антон тупо таращится на тёмное пятно, которое только что было головой.       Сука, да он поклясться готов, что у этого чела даже синяки такие же.       Правда рассмотреть что-то уже не удается; пацан в себе внезапно марафонца открывает и по съёбам дает с такой скоростью, что Тоха даже не сразу понял, что так и таращит на открытую дверь, не меняя позы.       Девчонки продолжают что-то бормотать. Кто-то, осмелев, подходит и на корточки у его головы опускается, кто-то нависает, щекоча длинными волосами лицо. Постепенно возвращается способность слышать и шевелиться. Девчули вновь тыкают в фонарик и теперь целенаправленно освещают Тохин еблет. Красный, как варёный рак, и охуевший.       Он щурится, морду воротит, на автомате ватную ладонь вперёд выставляет, чтоб глаза спрятать.       — Да точно он, — кричит одна другой.       Они перекрикиваются ещё с полминуты, прежде чем та, что наклонилась, орёт теперь Антону в ухо.       — Ты же вчера банк взял, да?       Титов не заметил, в какой именно момент трещина на его губе вновь разошлась, но, пробегаясь языком по влажной коже, вновь чувствует солоноватый привкус.       Он кивает, закусывая губу и слизывая капли крови вместе с отпечатком чужого прикосновения.       Пиздец.       Пизде-е-ец!       Пиздец-пиздец!       Бля-бля-бля-бля-бля.       — А можно?… — огонёк телефона машет перед его лицом, заставляя Тоху кое-как подняться на негнущихся ногах. Тремор в пальцах не унимается, кровь от лица отливать не собирается. Единственное, что радует, это…       Пользуясь моментом, он тянется к ширинке и облегченно выдыхает. Слава Богу. Не встал.       Девчонки облепляют его с обеих сторон, вручают телефон. Хули, руки ж длинные.       Он выдавливает из себя улыбку и щёлкает несколько селфи на отъебись, совершенно не думая, что отметка в инсте пиликнет быстрее, чем Титов успеет доплестись до барной стойки.       Надо выпить.       Нет.       Надо выпить!       Сохранять невозмутимый вид, когда все органы разом решают отказать, а от тахикардии отделяют считанные секунды — плохо постигнутое им искусство.       Антон, недавно радостный и беззаботный, едва ли не шарахается от знакомых, различая морду гопника буквально в каждом.       Его потряхивает, но ни сигареты, ни алкашка уже не помогают сбросить это напряжение.       Вся сосредоточенность сейчас в его личной наркоте: адреналин, норадреналин и даже сраный кортизол. С таким запасом в заездах можно не участвовать аж пару недель подряд.       — Где тебя носило? — голос Маши как гром среди ясного неба. Антон аж подскакивает, прежде чем его ошарашенный взгляд находит глаза рыжей малявки.       Он молчит. Отрицательно машет головой и, шевеля одними губами, подытоживает лаконичным «это пиздец». А Мане весело, Маня в дрова. Машет Жеке и ещё хуй пойми кому. Когда только успела знакомствами обрасти...       Первым делом Тоха выхватывает у бармена рюмку водки. Глотает её как воду и тут же просит вторую. И третью. Прежде чем обернётся к взволнованной Марии и соврёт, что всё в порядке. Обратный порядок, Мань, тоже своего рода порядок.       Среди лиц вновь мелькает харя новичка, и Антон готов был её проигнорить, да только вот парень настойчиво тянет ему ладонь.       — Привет!       — Салют, — формальное рукопожатие внезапно оборачивается крепкими около-дружескими объятьями.       — Ты это, извини, если что, лады? Растерялся. Нервишки, всё такое. Ну, сам знаешь. Николай, кстати.       Антон чудом проглатывает едкое «мне насрать, кстати» и вместо этого выдает вполне дружелюбное «Антон».       Вместе с Марией, Николаем и симпатичной блондой, которая, судя по всему, именно с Николаем тут и ошивается, Тоха чешет куда-то за стол, хотя в голове мысль только одна: валить нужно, и подальше. Осталось найти предлог и буэнос диас, господа. В съебанистан по-английски.       Победителей не судят, и вся остальная лажа, которая его оправдает.