Предъявы

      Уже через полчаса Витёк пинает плитку у подъезда, сигу за сигой курит, аж горечь в горле оседает, как налёт на раковине.       Лёха не торопится — то ли голову моет, то ли плов свой доедает, плевать. Витя не дёргает его, просто зависает на лавке в неудачной попытке реанимировать хоть одну свою мысль, которая бы его не касалась, и терпеливо ждёт, когда за ним спустятся.       Наконец-то хлопает подъездная дверь. Братья бьют краба, Витя отпускает шутку, что Лёха «опидорел в этой их Москве», когда замечает Лёхину жёлтую пижаму с надписью «sun».       — Воха подарил, — Лёха улыбается почти смущённо, будто оправдывается.       Они поднимаются на шестой. Квартира встречает Витю вкуснейшим ароматом какой-то жратвы.       — Ты с ночёвкой?       — Не, я ненадолго. Мы тут в паре остановок с Соней зависали.       — С Соней? — произносит он таким громким голосом, что Витя от него отшатывается. — Я тыщу лет её не видел! С фига ли она не зашла?       — Вот так.       — Ну коза, — разочарованно качает башкой Лёха и топает дальше, ведя Витю за собой. — А-ну! — окликает кого-то в глубине гостиной. — Выходи с братаном поздороваться.       Из-за стола, по углам которого слежавшаяся пыль, мелкая, как мука, а сверху — стружка, витками крутится и прилипает к пальцам — встаёт он. Родная рожа, ухмыляющаяся. Воха привычно кивает — Витя отвечает тем же.       Они подходят друг к другу и коротким, но крепким рукопожатием здороваются, а потом уже нежничают — обнимаются, бьют друг друга по спинам.       Уже сидя за одним столом Воха спрашивает:       — Ну чё там, как дела у столицы мира?       — Потихоньку, — отвечает Витя. — Всё путём, за исключением пары моментов.       — Это каких?       Пока Витя размышляет, что говорить, а что нет. Лёха, подсуетившись, накрывает для пацанов небольшую поляну. Ставит свежую куру, разогревает вчерашний плов и быстренько рубит салат. В том, что хавчик будет обалденный, Витя не сомневается.       — Иуда на днях звонил.       Воха мычит, накидывая себе в тарелку всего понемногу.       — Потрещали о том, о сём.       Проблема есть у Вохи тоже. Небольшая. Незначительная.       Засвидетельствовав явно недружеское прикосновение бывшего авторитета к брату,       Витя замолкает. Но этих двоих его потяжелевший взгляд явно мало волнует.       Лёха, опираясь бедром на край стола, пальцами Воху по щеке гладит — смотрит на него неотрывно, с любовью. У Вити внутри от этой картины холодно становится.       — Ну так чё там дальше? — спрашивает Воха, одной рукой куриное крыло дербанит, а другой Лёхину руку сжимает, но не отталкивает, а наоборот плотнее к своей скуле припечатывает.       — Короче… Западного пацана замочили. И Иуда уверен, что это наших рук дело.       Произнесённые слова явно аппетита не прибавляют. Да и ребята как-то резко перестают друг другом наслаждаться, направляя взгляды в Витину сторону, точно прожекторы.       — Что ты сказал? — спрашивает Воха ровно, как будто погоду уточняет.       — Западного грохнули, — повторяет Витя, тоже спокойно. — И Иуда уверен: это мы.       А у самого под столом нога трясётся.       — Херово, — изрекает Воха, откладывает мясо и выдёргивает из банки зубочистку, цепляет ей что-то в зубах. — Тебе сейчас…       — Ты должен переехать! — вдарив ладонями по столу, вклинивается Лёха. — Соньку забирай! Это пиздец! Смотри, до чего ваши игры довели! Я ж говорил, нефиг надо было Вите это дерьмо впаривать, но нет, мы ж, блядь, решили! Решалы хуевы! — Он захлёбывается кашлем, и становится ясно, что капать на мозги он будет ещё минут пять.       Переглянувшись, Воха с Витей решают отскочить на балкон и перекурить.       Лёха продолжает беситься, убирая за ними стол, но, вроде, потихоньку громкость сбавляет.       Ночь спокойная, снизу редкие фары режут тьму и где-то во дворах ревёт музыка из чужих колонок. Воздух тянет сыростью, перемешанной с табачным дымом. Два пацана стоят бок о бок, курят молча. Огоньки сигарет вспыхивают и тухнут, освещая их лица.       Разговор не клеится — да он и не нужен. Тут и так всё ясно.       — Возьми мою тачку, — роняет Воха и выпускает дым. — Соньку отвезёшь.       — Я бухой.       — Да ну, — косится, пытаясь отыскать хоть какой-то намёк на нетрезвость. Но Витя невъебенно хорош в этом. Невъебенно хорош в том, чтобы «делать вид». — Ну, как знаешь.       — Не, я возьму.       — Смотри только не въебись. И ментам не светись.       Редкое чувство, когда можно просто постоять и затянуться, не думая, что будет завтра.       Витя тушит бычок в банке, где ещё десятки окурков плавают, затем заносит руку и со смачным хлопком жмёт Вохину ладонь.       — На район заскочу к выходным.       — Договор, — кивает Витя.       Вернувшись в комнату, он быстренько заруливает в ванну. Вода через краны идёт с хрипом: сначала плюнет, потом уже бежит.       Витя шлёпает себе на харю холодной, смывает остатки дикого наваждения. Промывает костяшки, споласкивает рот — бросает взгляд в зеркало. Зависает так на пару секунд, разглядывая свою рожу и придерживаясь за кафельные бортики — в отражении ничего особенного — шрам на брови, шрам на носу, грязные уродливые веснухи и осоловелый взгляд. Ну и рожа.       Плеснуть себе ещё раз для очистки совести, затем закрутить кран и вытереть лицо краем полотенца.       В моменте в нос миражом бьёт запах, и Витя ошалело оглядывается. Но рядом никого.       «Это он», — мелькает тихонько, но Витя всё это подавляет жёстко и непримиримо.       В гостиную возвращается весь на взводе из-за внезапных галлюнов. Подрезает ключи от волги с тумбы и собирается уже валить.       — Вить, — окликает его брат, когда тот уже тянется к обуви.       Он вскидывает башку и вместо ответа вопросительно кивает.       — Может, ну, это самое… к психологу сходишь?       Затрахали. Витя даже не вздрагивает, только шнурки небрежно затягивает.       — Сонька нормального нашла, я б сам сходил, только вот родне нельзя к одному и тому же. Но я знаю ещё одного крутого.       Витя вскидывает ладонь — мол, хорош.       — Вить… тебе ж помочь хотят.       Это срывает остаток спокойствия. Взгляд каменеет, и он медленно качает головой.       Витя, блядь, конечно, страшно рад, что мозгоправы доставляют им столько удовольствия, но Вите не нравится, когда его опускают.       — Отъебитесь от меня.       Ибо есть одно, чего уважающий себя пацан не потерпит — это когда его спасать хотят.