Предъявы

      Как уже известно — настоящий пацан никогда не опаздывает. Он всегда приходит вовремя. Вот и в этот раз — та же история.       Витёк паркуется в паре шагов от подвала. Одним колесом волга стоит на бордюре, тяжёлая и степенная, словно вырезанная из цельного куска металла.       Боковым зрением Витя оценивает обстановку — лица те же, но уже порядком истрепались после ночи бычки и пьянства.       Теперь Вите остаётся лишь найти среди всех этих блядей и мажоров своего ручного бишона и, скорее всего, тащить через весь зал, ловя по почкам ногами под ядерные ритмы. Блеск. Перспектива так закончить эту ночь ему не улыбалась, но хули делать, как говорится. Легче снять трусики с девчонки на тусовке, чем увезти девчонку с тусовки. Особенно если эта девчонка — твоя сестра.       Хотя о том, как снимать с девчонок трусики, Витя мало что мог рассказать. «Было дело». Этим рассказы и ограничивались.       А было ли дело в натуре?       Он натягивает кепку, которую откопал в бардачке, и двигает к двери. Быстро преодолевает несколько невменяемых тел, жаждущих учинить разборку на входе, и ныряет вниз, быстро шлёпая по лестнице. Четыре шага сделать успевает. Нет, больше даже. Пока в него на полной скорости из темноты не влетает какой-то бухой тип. Витя тормозит, морщится, хватая типа за локоть. Он не против с кем-нибудь попиздиться, но ему надо видеть этого кого-нибудь.       Витя ловит извинения, скользящие по коже на плече. Кидает взгляд на того, кто их бросил.       В клубе полно дыма, как обычно, так что разглядеть что-нибудь сложно, но Витя видит достаточно.       А следом мелькает мысль.       У него замирает сердце. Это пиздец. Двадцать пять лет, умер от сердечного приступа на ступеньках в преддверии крупного срача с сестрой.       Но потом сердце заводится и начинает колотиться как бешеное, наверстывая все пропущенные удары.       Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Но голосок внутри заставляет заткнуться. И Витя рефлекторно вжимает ладонь в длинную шевелюру. Только-блядь-не-вздумай-поднять-башку — думает Витёк, ощутимо давя на затылок и, тем самым, припечатывая алкаша плотнее к своему плечу.       Люди курсируют, кто-то пихается, спеша покурить или вернуться обратно в «Тайник». А Витя стоит так где-то с минуту, охуевшими глазами наблюдая, как дверь хлопает. Туда-сюда. Сюда-туда. Это ж как так можно было вляпаться? Специально ж отъехал... и кепочку напялил. Теперь стоит, молится, чтоб его не узнали. И понимает, что как-то это всё подзатянулось, и палевно. Да только вот сам руку убрать не в состоянии. И не только потому, что этот придурок ухрюканный узнать его может. Но и просто. Просто.       Блядство ебаное.       Миражи эти ебаные.       Витёк взгляд косит, сглатывает, и пальцами по шее длинной скользит. Будто случайно.       — Сорян, — всё-таки отвечает, заметно оттянув этот момент. — Самому поплохело, — и наконец-то рвётся вперёд, отпуская чужую башку, как только ныряет за дверь.       Как бетонный он доходит до эпицентра движа. Рыщет взглядом по всем столам и диванам, сканируя каждую мало-мальски подходящую блондиночку. Уже даже думает, что ему в целом любая подойдёт, лишь бы свалить.       Но в общем-то его цель выдаёт себя быстро — танцует на столе с ещё с одной такой же.       Витя кидается к ним, хватает Соньку за руку и требовательно тянет на себя.       — Родной! — радуется та, как будто он ей сейчас ещё один бокал принесёт, а не в тачку затолкает.       — Мы уходим! — кричит он, когда та наклоняется.       Естественно, Соньке эта новость не по душе приходится. Она смешливо выпячивает губу и вырывается, пятится к подружке, жмётся к груди рыжухи и обнимает её, как будто они тыщу лет знакомы, хотя Витя её первый и последний раз в жизни видит.       — Пойдём! — настаивает он, но больше её не трогает. Тупо стоит и источает ауру кайфолома — руки в спортивках, кепка чуть ли не на бровях, взгляд суровый. Он этим взглядом прижигает какую-то девку, а затем и её разулыбавшегося мужика сбоку. Ебать. А чё они все такие счастливые? Чему радуются? Это ж похороны. Похороны Витиного здравомыслия.       Он пытается думать. Например, как забрать сестру, не сломав ей пару конечностей и не получив по яйцам. Но думать сложно, когда у тебя перед носом пара пьяных и беззаботных девиц, а за спиной где-то бродит чел, на которого хочется накинуться с кулаками... и не только.       От этих противоречий мутит.       Он кивает башкой на выход, явно намекая, что оставаться не планирует.       Сонька по-детски топает ногой, как будто ей пять. Но Витя на это больше не поведётся. Он молча разворачивается, собираясь свалить без неё.       Сонька в курсе — он может. А потому догоняет где-то через пару шагов, ещё в зале, и впивается в руку, будто питбуль в кролика.       — Тут классно! — орёт та.       Витя хмуро косится на неё.       — Давай к Машке поедем? Тебе ж по-барабану, где дрыхнуть!       — Нет.       — Да давай, там клёвые ребята!       — У меня дела.       — Я всё-всё-всё, что попросишь, сделаю! Уступи! Ну! В последний раз!       В последний раз? Если бы. Этих «последних разов» на счету триллион. И с каждой новой встречей цифра растёт. А сожалений всё больше. Не для него это всё.       Он простой. Хочется просто жить так, как это делают остальные. Быть как пацаны на районе: пить как они, работать как они, жениться, детей заделать, дом построить.       Быть, в конце концов, как все.       Но стоит на другом конце комнаты снова мелькнуть шпале с растрёпанной гривой, как все эти «хочется» разом, будто по чужой прихоти, с шуршанием перечёркиваются, словно кто-то их сверху отчаянно рвёт один за другим.       — Даю тебе ещё минут десять, — произносит Витя, неотрывно пялясь куда-то вперёд.