Предъявы

      Ну нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Этот длинный что, вместо монтировки у них? Лезет во все дыры, куда вообще ни разу не должен. Тут торчит, там втиснулся, всюду его ебучая рожа... Сука.       Теперь очередь Вити прожигать взглядом чужой висок, так некстати оказавшийся в паре движений рукой от него: накинуть ремень, дёрнуть рычаг, вьебать Антохе — последнее, увы, только во влажных фантазиях. Ладно, не влажных. Потому что о таком не фантазируют нормальные пацаны.       Чужой подбородок падает на плечо.       Вообще, если честно, им бы Вите ботинки целовать за то, что тот их впустил. Но нет. Они только плюют и орут в его сторону.       Он демонстративно протирает ладонью щеку. На возгласы девчачьи не отвечает, и на просьбу «сделать музычку погромче» врубает какое-то «спокойной ночи фм».       Фары режут темень, выхватывают куски асфальта, мусорки, облезлые пятиэтажки. Руль в руках тяжёлый, каждая кочка отдаёт в пальцы. Газ — тормоз, поворот — и колёса шуршат по гравию. Из окна тянет сыростью. Витя тянет третью подряд, не слушая болтовню за спиной.       — У тебя камень!       — Бли-ин, — скулит Сонька, затем ойкает. — А может всё-таки по жопе шлёпать будете, а не по морде лупить?!       — Не-а!       Детский сад на выезде.       Витя выбрасывает окурок и поднимает стёкла, заточив в этой камере-обскура четырёх смертников. Ну да. Как же. Продолжат они. Тусня на всю неделю. Хрен там.       Он и минут двадцати не проезжает, как голоса позади сбавляют децибелы. Ещё пару километров покатает их по дворам под Вивальди, и вся эта суетливая скорлупа сладко всхрапнёт на жёстких сёдлах Вохиной ласточки.       Витя вновь тянет руку в карман, достаёт пачку — а из пачки тянет сигарету зубами. Швыряет на панель пустую мятую коробку не глядя. Вот и прикончил весь свой запас.       Тяжёлая ночка.       Он смотрит на дорогу, лишь бы не упустить появления гайцов, когда сворачивает на трассу, и уже даже не выцепляет разговоров позади.       Мельком глядит в зеркало — обнаруживает Сонино глупое лицо — рот приоткрыт, башка лежит на плече у какого-то типа, а ещё одна рыжая башка на коленях у сестры валяется в отрубе. Всё по плану. Разморило в духоте.       Щёлкнув зажигалкой, Витя подкуривается. Брошенный вскользь адрес знает, там раньше Санёк жил, от Люберец недалёко. Витя туда сгрузит эту троицу, а Соньку… плевать, начнёт протестовать — и её сгрузит, пусть сами с ней разбираются. Всё равно адрес Витя знает, если что — за каждый Сонин синячок на коленке любой из них башкой отвечать будет.       Почему-то от этой мысли так и тянет глянуть правее. Но Витя держится. И за руль тоже держится.       Стрёмно пиздец. Он легонько подёргивает коленом, кулак от виска отклеивает только чтоб сигу из пасти достать, дым выдохнуть и обратно фильтр в зубы пихнуть.       Говорить не хочется. Да и нечего говорить. Ошибся — с кем не бывает.       К тому же вряд ли этот Антон хоть что-то вспомнит, потому что сам он, судя по всему, в зюзю. Пьянее в этой тачке человека просто нет. А Витя протрезвел всяко. Ну, он так думает.       Снова взгляд в зеркало заднего вида — пассажиры всё ещё кемарят.        — Сам-то не отрубишься? — внезапно прилетает сбоку.       «Не надейся», — откликается Витёк, только про себя.       Не буди лихо пока оно тихо, или типа того.       Он слышит аккуратный скрежет ручки стеклоподъемника. Ебать, скромняга. Что-то этот скромняга так не скромничал, когда ему железкой по зубам стучал.       Нет. Прочь. Нахуй. Нахуй.       Витя дёргает башкой и утыкается ртом в собственный кулак, неторопливо растирая сухие губы о костяшки.       Ещё пару километров и приедут. Витя хоть сможет подышать спокойно, а то щас будто на детонаторе — и таймер тихонько тикает — неясно только, на Сонькиных модных часиках или в Витиной голове, отсчитывая минуты до неизбежного (когда он всё-таки съездит по морде Антону).         — Там через пару километров заправка будет, зарули. Я быстро.       Не видит, что ли? Человек базарить не хочет. Наглухо закрыт. Даже на сигу, брошенную на панель как кость собаке, взгляда с дороги не переводит.       А дальше что? А дальше пакет.       — Свиделись — возвращаю.       И снова этот дурацкий голос, от которого внутри как у дворняги на крик уши поджимаются. Но на лице ни один мускул не вильнул. Витя только ногу сильнее в газ вдавливает, лишь бы допетлять до заправки как можно скорее.       Он ненадолго отводит ладонь в сторону — делает звук потише. Сука, теперь пакет этот шуршит на всю тачку. Витя делает вид, что это ему нисколько не мешает, и уже сворачивает на спасительный островок с горящим маятником над кассой.       Двигатель урчит, сбрасывает обороты и глохнет. Витя дёргает рычаг на нейтралку и глушит мотор, глядя в ближайшее боковое окно. И так до тех пор, пока сосед не хлопнет дверцей.       Слава Богу.       В машине гробовая тишина — только кто-то изредка сопит позади.       Витя ждёт пару секунд, прежде чем, не глядя, опустить руку, аккуратно раздвигая грубыми пальцами края пакета в стороны. Почти лениво опускает взгляд и заглядывает внутрь, обнаруживая на дне гематогены. Смотрит на них неприлично долго.       И от этого внезапного подгона появляется какая-то абсолютно конченая мысль о том, что это… Блядь. Не. Не. Не.       Витя накрывает пакет рукой с громким шуршанием. Утыкается пастью в кулак, не сбрасывая за всё это время локтя с бортика. Хмурит брови. Вглядывается в какой-то болтающийся шнур на колонке.       Но сдержаться всё равно не может. Уголки губ тянутся вверх, и он отчаянно пытается вмять их в коросты на своих костяшках.       Мило.       Да блядь.       Он бы с радостью и по рулю вдарил, будь тачка его, и зарычал, может, не дрыхни Сонька.       А так лишь лыбу гасить может в ладонь, сминая пальцами сраный аптечный пакет.