Предъявы

      Это чё, блядь, такое — думает Витя, когда его тащат, толкают и запирают в одной прихожей с кучей шумных и болтливых придурков. И одним притихшим говнюком.       Он оглядывается на Соньку, даёт ей смачный чапалах — только взглядом, и тут же швыряет кучерявую на плечо, выносит дверь с ноги и уёбывает отсюда — только мысленно.       По факту дёргается вперёд и врезается носом Антону в грудь. Пизда. Делает шаг назад со скрипом, не меняясь в лице, и терпит все последующие унижения: сестрёнка развязывает ему кроссовочки, рыжая-вроде-как-Машка — стряхивает с себя Витин олимпос и топчется по нему, не замечая ничего, кроме своего неутолимого желания выпить и попиздеть.       Девки тащат Витю, явно смекнув, что надо его задобрить, пока он не очухался — пихают за стол и кокетливо хлопают косыми глазами.       — Пиво будешь? — спрашивает Маха.       — Чай, — отрезает Витя, а голос как из преисподней.       Девчонки куксятся, но чайник всё же ставят. Сами быстренько мутят какие-то коктейльчики. Витя за это время немного приходит в себя и теперь играет в молчанку со скрещенными на груди руками, посылая Соне взгляды-сигналы типа «съебём», «съебём», «съебём?». Так-то он её в тачке оставлял не для того, чтоб она его так потом подставила, ноя перед этим на тему того, что её новые друзья «телефон в машине забыли» и «надо бы вернуть». Что забавно, телефон действительно есть — лежит вот у Вити в кармане. Лишь бы отдать не забыть, да только кому?..       Вообще-то, Витя бы и сам свалить мог. Ему до фени, что о нём там подумают какие-то новые фриковатые знакомые сетрухи. Да только он их знать не знает. Мало ли чё с Сонькой будет. Это он её трезвую оставить может, в теории, а пьяную — хрен там.       Время несётся. На часах уже что-то типа четырёх. Завтра Витя будет разбитый и ещё более невыносимый, чем обычно. Но это проблемы завтрашнего Витиного окружения.       — За знакомство! — восклицает Сонька, тянет бокал к центру стола. По комнате, до которой свет добивает только из коридора, разносится бряканье бутылок и кружек. Пьют все, кроме него. А Витя терпеливо ждёт, когда Сонька наиграется, чтобы они наконец-то могли свалить. Отбивает ногтем по кружке несладкого горячего чая.       Он уже может даже и не против улечься где-то здесь, лишь бы от него отвалили. С сестрой ляжет — где положат. Надо только машину не забыть закрыть. Он эту мысль в башке крепит на булавки.       — А ты кем работаешь? — кивает рыжая.       — Моделью! — гордо, но не очень внятно заявляет Соня.       Послушав ещё немного, Витя всё же решает отлучиться и закрыть тачку.       Делает вид, что надо отлить. Выходит из-за стола и по пути мажет взглядом по тёмному затылку. Рука дёргается сама — находу он скользит пальцем, едва цепляя тёмные волосы сзади, кажется, что даже касается шеи. Всё равно никто не заметит — слишком увлечены пиздежом.       Это уже дальше он жалеет, что так сделал, и не понимает — зачем.       Выйдя в коридор, он натягивает ботинки с ворчливым монологом в башке и забивает на шнурки.       Вываливается на улицу (а как бы, на секундочку, светает), быстренько осматривает тачку, ничего ли не забыл — прячет пакет с гематогенами в бардачок — чтоб не валялись на виду — и закрывает машину, топая обратно.       Спать хочется люто. Но Витя на незнакомой территории спать будет плохо — верняк.       Завтра, после обеда, ему бы к Саньку засвистеть на часок-другой. Обсудить моменты. Потом вместе с ним, на Вохиной колымаге, дотрястись до ментовки. Пацанов проведать, чё по движу порасспрашивать. Лучше сейчас Вите одному по району не шляться — чуйка. Даже не Иуду встретить стрёмно, а этого...       Ну да. Его.       Заебал уже всплывать, как говно весной — вроде знаешь, что где-то рядом, но всё равно появляется, когда не ждёшь.       Витя тихо прикрывает за собой дверь. В коридоре стопорится, когда пьяная рожа пробует сфокусировать на нём осоловелый взгляд: здоровые чёрные глаза как у сбежавшей от хозяина дворняги.       — Слышь, это, — Тоха чё-то мычит. Витя морщится, чуть качнув башкой с немым намёком: «А?».       Тоха опускает голову, соображая, что вообще хотел. Поджимает губы, карикатурно изображая эмоцию разочарования, а затем хватает Витю за воротник, будто решат они всё прямо сейчас одним движением. Ткань натягивается в пальцах и в груди что-то откликается парой ударов, когда Антон, вместо нормального удара, делает шаг вперёд.       — Бля, короче, похуй, — слова, кажись, не клеятся, как бы он ни старался.       Ну нет. Нет. Нет. Нет.       Он тянется к нему внезапно, будто терпение лопается в один миг.       — Можешь въебать...       Нет. Нет. Нет.       Резко, без предупреждения, он самого Витю подтягивают ближе.       — Ещё разок.       Бля.       Витя даже не успевает выдохнуть, когда чужое дыхание обжигает губы. Запашок на все десять баллов по системе контрацепции. Был бы, если бы Витя имел в запасе хоть немного гордости. Но её нет. И всё здравомыслие, что он так отчаянно собирал по крупицам, которое рассыпалось бусинами в туалете клуба, снова прыгает по полу в прихожей. Доски скрипят, когда Витя дёргается назад в жалкой попытке свалить. Но спасения нет. Антоха наваливается на стену и берёт Витька в заложники. Гулкий стук бритого затылка о холодную поверхность сливается с судорожным вдохом.       И Витёк... Витёк плывёт.       Горячие вспышки поднимаются от груди к голове, в висках стучит кровь. Мысли горят. Уши горят. Обветренные губы от поцелуев горят тоже. Всё в топку — пусть горит и то, что Витя так отчаянно душит в себе с «первого пробного».       Его прёт от мужиков. От этого.       Но башка у него всё равно самая трезвая в хате. Остатки осознанки сигналят, когда с кухни снова голоса пробиваются сквозь дымку ебучего собачьего кайфа.       Он пропихивает ладонь и зажимает Антону рот. Смотрит на него несколько секунд, катая под рукой чужое горячее дыхание. Блядская бухая рожа его с ума сведёт.       Витя, не глядя, заводит руку назад и открывает дверь, скользит спиной в комнату и затаскивает Антоху, вцепившись ещё одной рукой в его затылок. Дверь толкает ногой и на сей раз впечатывает в стену уже сам. Прямо как он любит. Так, чтобы дух выбить.       Подпирает носком дверь — на всякий случай, просто чтобы почувствовать, если что, чужое вторжение. И нагибает Антохину башку пониже.       — Ты пожалеешь, — мажет губами по щеке, тянется к виску и утыкается носом в ухо. Тяжело выдыхает, с хрипотцой, будто воздуха мало, а нужно ещё и ещё. Прихватывает мочку и шаркает языком по серёжкам, стучит зубами об острые шипы. — Вернуть не забудь, — шепчет на ухо в качестве издёвки.       В спортивках тянет от такой близости. Пальцы рыщут по затылку, цепляются за волосы, гладят шею, зачесывают патлы, чтоб морду рассмотреть. Витька просто прорвало — дыхание горячее, рваное, сердце долбит так, что уши закладывает. Его тащит. Дурацкая нежность лезет наружу, хоть бейся об стену. Хочется попробовать на вкус каждый сантиметр этой бледной кожи. И хочется, чтобы попробовали его.       Он тянет Тохины волосы на затылке назад и шумно сглатывает. Смотрит прямо в глаза, спускает взгляд к губам — представляет, как в них упрётся членом, и снова поднимается к глазам. Залипает, отрезая все звуки за стеной, концентрируясь только на чужом неровном дыхании, от которого чердак свистит.       Будто отдавая Антохе беззвучную команду, Витя сильнее сжимает его волосы и вынуждает держать башку ровно — а смотреть ему чётко в глаза. Глаза в глаза, без вариантов отвести. Прямо вот сюда. Хоть в зрачки, хоть на веснушки. Усёк?       Свободную руку тянет вперёд, пальцами касается бедра. Одной фалангой дёргает за петельку, где должен быть пояс. Чисто подразнить. Отодвигает край одежды, мажет костяшками по коже, будто проверяет, сколько ещё можно вытерпеть, прежде чем поедет крыша. И ведь всё равно поедет. Потому что Витя уже не контролит ни хрена.       Его прёт от каждого вздоха, от каждого миллиметра этого тела, от каждого удара крови в висках.       Он скользит дальше, расстёгивая пуговицу и ширинку. Ебучие тугие джинсы.       Крутит часть волос на кулак — снова дёргает за хвостик.       Нет, чувак. Смотреть на стояк не дам. Только сюда. Вот прям сюда.       Витя закусывает губы и нежненько проезжается костяшками по животу Антохи, запуская ладонь под резинку.       Всё это — молча. Без слов. И в этом молчании страшнее всего — потому что без слов честнее. Потому что Витя осознаёт, куда это катится. И что назад дороги нет.