Предъявы

      В какой-то момент Тоха будто бы выпадает из реальности. Словно видит это всё со стороны. Как в замедленной съёмке. Ленивое слоу-мо, точно в паршивеньком фильме с галимыми спецэффектами, в момент оборачивается ослепительной вспышкой.       Плёнка обрывается, вспыхивает и прогорает к чёртовой матери, заполняя лёгкие отравляющим дымом пластика. На деле — не пластик. Отголоски дурацких крепких сигарет. Их же привкус, смешавшийся с чужим загнанным дыханием.       Ему не показалось. Это не больная фантазия воспаленного мозга, подкинутая в пьяном бреду. Это пиздец.       Казалось бы, в ахуе трезветь самое то, только, к ужасу Тохи, из-за этого типа, как назло, его ведёт куда круче.       Точно с каждым прикосновением температура подскакивает на пару градусов минимум.       Теперь не получится слиться, прикрываясь вшивыми «перепутал» и «показалось».       Антон, пользуясь суперсилой бутылки, намеренно полез проверять, а лысый, наверняка проветрившийся, вполне осознанно ему отвечает. Молодец, проверил теорию. Осталось сообразить, в какой момент он так плотно в этого гопника вляпаться успел. Но об этом Титов подумает в другой раз. Тут уж не до глубокой рефлексии и страданиям по — нихуя себе — неоднозначной ориентации. Не стоит у Тохи на мужиков.       Блядь.       Ладно. Не вставал до этого веснушчатого недоразумения. И это недоразумение Тоха продолжает прессовать с удвоенной силой, стоит сообразить, что ни в рожу он ещё не словил, ни отталкивать его никто не собирается.       Пальцы выпускают ткань и плавно переползают на чужое горло. Он слабо давит, не душит, но прижимается всей ладонью к горячей коже, будто стараясь удержать. Точно отпусти — гопник тут же исчезнет, растворится в воздухе, оставив после себя горький привкус отчаяния.       Антон не отстраняется, целует придурка как в последний раз, мокро и жадно, и, видит Бог, сложил бы хуй на болтающих в кухне, если бы чужая ладонь не закрыла ему рот.       Он тупо моргает, хмурится на автомате, стараясь уловить разжиженными извилинами ход чужих мыслей.       Дверь за спиной Вити открывается почти беззвучно, а Тоха меняет точку опоры, перемещая ладонь со стены на чужое плечо. Вваливается в комнату и, не успев сообразить, оказывается вдавленным в стену. Снова.       Лёгкие сжимаются как-то даже знакомо и выплёвывают сдавленный воздух. Дежавю какое-то. Наверное, теперь его первый отзыв (про то что гопники совсем как пидоры жмутся) на подобную выходку должен звучать смешно, но что-то юмора в Антоне ни грамма.       Глаза с бездонными зрачками, утопившими радужку, буквально прирастают к лицу напротив. Ему так хотелось рассмотреть эту рожу поближе, а сейчас он теряет фокус.       Проклятье какое-то. Тоха даже губу изнутри закусывает, лишь бы не заскулить от досады. А вместе с тем наклоняется ниже, теперь различая на спине каждую грёбаную мурашку, каждый поднятый волосок на руках. И, сука, тащится со всей этой непацанской темы.       Губы сами расползаются в нахальной улыбке, а глаза закрываются, когда гроза района звучит над его ухом так. Он себя вообще слышал? Так недолго и в джинсы спустить.       — Обязательно пожалею, — зацепившись за несчастную футболку, Тоха настойчиво дёргает Витю на себя; впивается пальцами в бока и сыпется окончательно, буквально выдавливая остаток слов на рваном выдохе. — Покажешь, где болит?       Ой, блядь, он вернёт. Всё вернёт. С процентами. Тут можно не сомневаться. Ещё и накинет от себя сверху за то, что как какая-то сучка плавится в руках пацана, который накануне чуть не сломал ему нос. Вот только проблемка: Антон послушанием не отличается. У него на кончиках пальцев зудит от жгучего желания прикасаться. Он каждый миллиметр потрепанной морды взглядом вылизывает. Пересчитывает шрамы, веснушки, крошечные морщинки в уголках глаз и микротрещинки на губах. Сбивается и начинает заново. Смотрит пьяно-пьяно, не понимая, как вообще всё это в собственной голове сложить.       Всё тело — сплошной оголенный нерв. Отзывается на каждую выходку, отказываясь подчиняться мозгу. Тоха намёк понял, но взгляд нет-нет, а сам по себе сползает по чужому подбородку к кадыку и…       Натянутый хвост, впрочем, одёргивает, заставляя снова пялиться в глаза. Совершенно другие. Его вообще хоть кто-то таким видел, или Антон сейчас открыл решалу с другой стороны? А этот гад всё издевается.       Тоха вздрагивает от каждого прикосновения. Рефлекторно напрягает живот и совершенно незапланированно закатывает глаза, кажется, возведя степень ахуя в абсолют.       — С-сука, — давится словами и воздухом одновременно. У него и так лицо с субтитрами, а тут и стараться не нужно, чтобы на бледной морде отчётливое «хочу» прочесть. Прям на лбу. Как перманентным маркером выведено. Тут бы вспомнить вообще о приличиях, моралях там каких-нибудь, обо всякой этой дохуя пацанской хуйне, а не позорно вжиматься и притираться стояком к чужой ладони, пытаясь урвать чуть больше.       Что забавно, Тоха может на пидора и похож, да вот только с парнем в такой ситуации оказался впервые. И надолго его так не хватит.       На секунду становится и смешно, и обидно, что за всё это время его так не штырило ни с одной из девчонок.       Давай.       Вдох-выдох.       Вдох-выдох.       Он заставляет себя открыть глаза. Одна рука тянется к стене и ползёт в сторону; в слепую нашаривает сперва дверную ручку, а следом — замок, которым он старается щёлкнуть как можно тише.       Ему ведь только взгляд опускать запретили, верно?       Так и быть, ему не требуется зрение, чтоб забраться ладонями под чужую футболку.       Охуеть ещё разок, когда подушечки пальцев натыкаются не на привычно-мягкое женское, а на груду мышц.       Он заводит одну ладонь за чужую спину, царапает поясницу короткими ногтями, пересчитывает каждый позвонок, пробираясь под шмоткой вверх и задирая ткань выше и выше. Второй — скручивает ебучую футболку где-то на уровне груди и тянет-тянет-тянет, пока расстояния между их лицами практически не пропадёт, а ему не выпадет возможность опустить голову к открытой шее напротив.       Пойманная волосня натягивается, но не останавливает. Будто бы незначительный дискомфорт наоборот добавляет чего-то острого.       Нравится, блядь.       И чертовы быдлянские повадки, и запах кожи, который Антон теперь может смаковать и не думать, и весь этот набор противоречий. Заводит до больного.       Он ведёт кончиком носа от кадыка в сторону, бессовестно втягивает чужой запах.       Впитывает. Прихватывает кожу губами и растягивает влажную полосу, оставляя и свой.       Наверняка у Тохи костяшки побелели от того, как он стискивает футболку, что, кажется, вот-вот затрещит, но мешающий ворот сам себя не оттянет.       Металлический шарик штанги неспеша прокатывается по коже, а Титов всё же не удерживается; выпускает зубы, оставляя слабый укус у изгиба шеи. Там же втягивает кожу ртом и давит языком, заставляя расползаться алеющий след.       Как потом это лысый будет братве объяснять — волнует его в последнюю очередь. И ещё меньше — как Тоха объяснится с самим собой.