Предъявы

      Что забавно — Витя на пидора вообще не смахивает. Но вот оказаться в такой теме с девкой он даже в мыслях не держал. А с пацаном — может, и держал, но признавать не хотел, и даже думать об этом себе не разрешал.       Но стопорить всё сейчас, прикрываясь принципами — тупо в край. Да и не вывезет он уже ни базар за столом, ни дорогу до Люберец с шалашом в штанах. Так что, выбирая между железными принципами и скулящим лохматым говнарём, Витя не думает ни секунды. Всё и так ясно.       А лапы-то тянутся. Каланча нащупывает замок, пальцами закрывает дверку на один поворот. Витя внимательно следит за этим движение, успокаивается чутка и ногу подтягивает обратно к себе. Ладно, думает, сам подписался. Теперь Витька ничего не держит. И никто не осудит. Ни за что не предъявят. Никто, кроме него, не узнает.       Не то что бы Витя ему доверяет — да хуй там. В любой момент готов в ебало зарядить. Обычно. Живёт чисто на рефлексах. Но сейчас знакомые рефлексы выключены. Остался один — терпеть.       Витя вздрагивает, когда ладонь лезет под футболку. Мудак. Ебучий.       Его сто лет никто так не трогал. И никто не должен был начинать, ну, может, кроме будущей жены. И то в какой-то абсолютно туманной перспективе.       В тот момент, когда кончики пальцев впервые касаются кожи, всё внутри замирает. Дрожь идёт от рёбер по хребту, дальше к плечам, и будто разрастается по всему телу волной. А внутри — как будто током зарядило. Мурашки по спине, сердце в рёбра бьётся, будто его с собакой по стадиону гоняли. И горячо до одури, что крышу уносит, хотя у Антохи руки ледяные.       Царапины на пояснице тянутся бороздами.       Это вроде фигня, пару сантиметров кожи, а внутри такой замес, будто землю из-под ног выдернули. Горячо, стрёмно и охуенно. Он втыкается в это чувство, не понимая, куда деваться — пальцы мелкой дрожью ходят вокруг да около Тохиных бёдер под джинсой, спину сводит, и единственное, что мозг орёт: бери. Бери. Бери его всего. Бери и беги.       Но Витино тело идёт вразброс с башкой.       Он тормозит, когда тянут ближе за скомканную шмотку — воротник врезается в шею сзади, а спереди — уже Тохины блядские губы.       Витя громко сглатывает, когда тот трётся о него кончиком носа, принюхивается, языком мажет по коже. Бля-я-ядская ты тварина, Тох.       Сожрут тебя и даже говном не подавятся.       Пирса вминается в кожу, следом летят зубы. Из Вити вырывают глухой и паскудный стон, пока Антоха тянет кожу на шее. Ни одного засоса за всю жизнь — прикинь. И первый зашёл.       Витя разжимает пальцы, отпускает волосню и подступает ближе. Нахуя высокий такой? Бесит люто. И пальцы длинные тоже бесят. Бесит, что лобок гладкий, будто Тоха в любой момент к рандеву готов. На его фоне Витя бы постыдился за своё собственное тело, если б мог чувствовать сейчас хоть что-то, кроме неукротимого желания трогать его. А то сомнения эти. Метания. Опасения.       Нахуй. Похуй.       Витя мажет пальцами по виску Антона, сбрасывает руку и жмёт ему в грудь собственный локоть, не отталкивая, лишь удерживая. Наглый больно для лоха. Может, потому что пьяный. А трезвый бы он…       Нахуй. Похуй.       Витя выбивает не только свои мысли, но и остатки чужих, когда дёргается назад и резко толкается вперёд, вбивая Антоху в стену, а из-под Антохи вышибая опору подсечкой. Скользит вместе с ним по стене, как воск по свече, вынуждая осесть на пол, чтоб хоть как-то ебучую разницу в двадцать сантиметров сгладить.       Возьми. Возьми. Возьми его — вертится в башке — будто сам с собой играет в бутылочку.       Витя перебирает пальцами по ноге, жмёт руку под коленом и как блядский серпантин волочит Тоху ниже, почти складывая в букву зю, или типа того, пока не впечатается пахом в его зад, нависнув сверху. Яйца от этих притираний крутит так, что Витя уже готов напускать себе в штаны, словно ему снова пятнадцать и он нашёл журнал с качками в серванте своей матери.       Трётся о задницу его осторожно, почти бережно.       Тоха не готов — это ясно — да и смысл ебать настолько пьяное тело? Витя не из этих. Сосать он, судя по растерянности во взгляде, не умеет тоже. Но у Вити нет времени ни на короткий гайд, ни на полноценный курс. Он ловит момент. Это ебучий джекпот за последние десять лет.       Задрав длинную ногу, Витя осторожно укладывает ту себе на плечо. Тяжело и даже как-то раздражённо выдыхает, отираясь щекой о жёсткую джинсу с торчащими из дырок на коленке нитками.       — Пасть откроешь — уебу. Посмотришь — уебу, реанимирую и уебу повторно, — произносит вкрадчиво, и неожиданно сгибается, разгребая свободной рукой сложившееся гармошкой Тохино шмотьё. И как он только не отключился в этой куче тряпья? Витя в одной футболке и лёгких трениках вспотел, как собака. И наверняка пахнет, как собака.       На миг его шатает, сомнение вибрирует глухим рыком в Антохин живот. Тот тощий, рёбра торчат, как прутья, от пупка дорожка светлых волос вниз, прямо туда, куда Витя пока дорвался только ладонью, а сейчас дотянется и губами.       Он спускает с него резинку вместе с джинсами. Скользит языком по шершавой коже, пока не напарывается на пульсацию — и тут уж его окончательно вырубает. Потому что это рефлекс. И потому что сосать — это второе, что Витя умеет лучше всего.       По крайней мере, так ему говорили.       Он поддевает пальцами член и вынимает из-под одежды. Не смотрит, не думает, сразу берёт в кулак и тянет в рот, сходу направив себе за щёку.       И уже похуй на шаги за дверью, на голоса в прихожей. Мир свернулся до одного движения — он дёргает головой, позволяя члену проехаться по языку.