Предъявы

      Тоха будто бы и не замечает, как Витя его утихомирить пытается.       Да и, справедливости ради, кто бы на его месте удержался и лежал бревном, пока всё тело изнутри закипает и пузырится?       И если уж совсем откровенно, ни одна другая живая душа ему так мозг не плавила.       На задворках сознания удерживается только одна мысль: случайно не кончить Вите в рот. И та размывается моментально, когда по телу ебашат совершенно новые ощущения.       Диапазон Антоновского ахуя оказывается ещё совершенно не исследован, и у него выявляются внезапные и острые проблемы со знанием собственного тела.       Хотя, казалось бы, чего там Тоха мог не знать.       О, блядь, многого.       А о скрытых Витиных талантах и подумать страшно.       Секундное жгучее смущение перекрывается позорной дрожью тела. От груди к самому низу живота точно лавина сходит. Правда не холодная, а обжигающая изнутри и снаружи.       Тоха вгрызается себе в ладонь, не контролируя собственную челюсть. Кажется, даже не заметит, если прокусит кожу. Зато каждое мычание, всё больше подходящее на безудержное нытье, замечает. Отчего щёки пылают так, словно на них безостановочно льётся кипяток, а его откровенно лихорадит.       И лихорадка бьёт ещё круче, когда чужой взгляд пробивает одним точным под дых, а запястье небрежно скользит по припухшим, блестящим от слюны губам. Уебёт? Прям щас?       Даже если и так, оно того стоило.       Антон не дёргается и не сразу выпускает зажатую во рту ладонь. А как отпускает — не чувствует боли, хоть и случайно оставил себе слепок собственного челюсти.       Может, оно и к лучшему, вдруг как раз сейчас без зубов останется.       Только довести мысль до конца и что-то ляпнуть Тоха не успевает. Поплывший взгляд переползает с таких же покрасневших щёк к почти тычущему в лицо члену. Он залипает.       Вновь поднимает глаза и тут же опускает обратно. Мечется, ощущая, как натягиваются струны собственных нервишек, и как по ним бьёт чужой сиплый голос. Точно чёткое лезвие заведённой циркулярки.       Тоха сглатывает вязкую слюну громче, чем хотелось бы. Выдыхает через рот, когда чувствует максимально непривычное-липкое на губах. Как дёргается циркуляр, как обжигается кожа. Страшно? О, да. Теперь ему действительно страшно, и, в общем-то, скрыть этого Антон даже не пытается.       На деле ему страшно вдвойне. Первично за то, что, кажется, мысль уловил. Неуверенно, но послушно он открывает рот. Сперва опасливо касается головки самым кончиком языка — пробует на вкус. Буквально. А после челюсть расслабляет, позволяя Вите толкнуться глубже. Так вот. Первичный страх не к тому, что, кажется, лысый решил ему за щёку присунуть, а к тому, что за неимением опыта Тоха стремается налажать.       Не то что бы сосать члены наравне с Сашей Грей входило в список его заветных мечт и планов на жизнь, но, блядь, почему-то страх облажаться именно с ним противным холодком скребётся по спине.       Вторичный — Антон пусть и пьян, но совершенно ясно понимает природу первичного испуга.       Он ведь нормальный?.. Может, лысый просто какой-нибудь хуйнёй обмазан, вот у Тохи так крепко на него и стоит? Не засматривался он никогда на парней, да и не планировал. Так какого?..       Об этом и о многом другом Титов подумает позже.       Он всё ещё не дёргается и почти не дышит, когда поднимает глаза к лицу Вити и смакует не только его, но и незнакомый до этого привкус стыда.       Сразу и понятно становится, почему ему велено было не пялиться.       Кончики его бровей вздрагивают, на мгновение образовывая домик.       Антон тянет воздух носом и решает проблему по-своему: закрывает глаза.       Искусанная ладонь ложится на бедро лысого; пальцы впиваются в ткань спортивок, а он, пряча зубы, аккуратно ведёт головой вперёд. Медленно, размеренно, позволяя себе привыкнуть к члену во рту.       Наверняка ведь лысый понял, что Тоха в этом вопросе лох; по движениям и потерянному взгляду, который Титов спрятал. По крайней мере, он на это надеется.       Он не торопится. Ведёт языком по коже, мешая слюну со смазкой, очерчивает нагретым металлическим шариком узор вен, стараясь ориентироваться на чужое дыхание и реакции тела.       И, потянувшись ещё ближе, даёт упереться себе в щеку.       Собственный член отдаётся почти ноющей болью, а думать о том, что это из-за того, что сейчас он обсасывает чужой, не хочется.       Он отводит голову назад, насколько положение позволяет, затем, чуть сместив угол, снова тянется вперёд. Приценивается к собственным возможностям, прокатывая член по языку глубже.       Как ни странно, причмокивающие звуки смущают Антона в последнюю очередь, а скопившиеся в уголках губ слюни совсем не доставляют дискомфорта.       Он тянется свободной рукой к собственному; обхватывает пальцами и задаёт какой-то общий темп, создавая тягучие, вдумчивые фрикции.       Глаза открывает не сразу. Но точно знает, что хочет видеть чужое лицо. Хочет запомнить всё в деталях. Хочет запечатлеть это безумие в памяти.