Предъявы

      Игра в гляделки длится пару секунд, но Витю уже колбасит так, что держаться тяжко.       Он ласково катает хер по щеке изнутри, давит, будто проверяет, сколько этот долбаный безотказный придурок сможет в себя вместить.       Если бы мог — коленом нервно и нетерпеливо затряс — но прямо сейчас те предательски разъезжаются и дрожат. Как и всё остальное тело. От удовольствия и желания, и… блядь. От этого невъебенного вида: Тоха цепляется за штаны, прячет стыдливо глаза несчастные, а на фарфором лбу с длинным штампом над бровью пролегает складочка сомнения и, походу, смущения, и Витя просто, ну… ебать его рот… всё ему готов отдать. Всё, что потребует прямо сейчас. Вообще всё.       Но несмотря на этот внезапно пробудившийся альтруизм, Витя его не отпускает, а наоборот — аккуратно тянет ближе, кайфуя от того, как он сам поддаётся.       Витя водит руками по лицу, суставы белеют от напряжения и желания вцепиться погрубее, дыхание срывается на рычание, как только щека снова натягивается от давления членом. Дыхание у него пиздецки горячее. И язык скользит по длине неумело, но Витя пялится неотрывно и видит, до чего его довёл этот «неумеха».       Штанга цепляется за каждую венку. Горячо, блядь. И Тоха пиздец слюнявый. Вылизывает старательно, неторопливо, потихоньку подключая и голову. Учится обращаться с Витиными размерами до невозможного старательно, и это круче, чем любое жёсткое гей-порно, круче, чем все обдроченные журналы с качками.       Круче просто нет.       — Молодец, — хрипит Витя, сгибается и бьётся макушкой о стену, будто от перегруза. Его пальцы шарят по Тохиной роже: щупают челюсть, оттягивают губу, давят на зубы, залазят везде, где можно. Он хочет оставить свой след и запах на каждом миллиметре кожи. Пусть запоминает. И привыкает к его присутствию. К шершавому прикосновению обратной стороной ладони к щеке, к осторожному поглаживанию от виска к голове, к лёгкому давлению под кадыком — и ко всей пятерне, сжимающей шею на несколько секунд так, чтобы вызвать короткую гипоксию.       В этот момент он чувствует себя хозяином всего: этого тела, его дыхания и заданного рваного ритма.       — Умница, — вырывается сипло, и тут же другое, уже более твёрдое и настойчивое. — Дальше я сам, — одним быстрым движением он смахивает длинную растрепавшуюся чёлку с лица и берёт его за голову. Даже осознать всё не даёт, когда дёргает на себя и сам толкается вперёд, залетая Антохе в глотку резко, но не на всю длину. Чтоб член не оттяпал с испуга. Мало ли. Вите он пригодится.       Делает так ещё разок, не дав очухаться. Но в этот раз слышит, как тёмный затылок глухо бьётся о стену. Этого мало.       Он наваливается на Тоху почти вплотную, не давая выдохнуть, и так, чтоб сам Тоха уже не мог выпустить изо рта его член, не проскулив что-то вроде «пожалуйста». Хотя Витя всё равно уже не послушает. И не остановится.       Очередной удар головой. И ещё один.       Так и последние крупицы рассудка растерять можно — что же он себя совсем не бережёт?       Витя вдавливает Тоху в стеночку так, чтобы тот перестал биться башкой. Но не отпускает нихуя — последние миллиметры между ними сокращает и входит в раж — за голову больше не тягает, зато двигается сам.       Короткими рваными толчками трахает его в рот, пока тот не начнёт давиться. Или не заплачет. Хотя лучше бы ему не плакать. У Витька уже-то крышу снесло, а так ещё и пол обвалится.       Он держится за голову обеими руками, будто в его ладонях не просто лицо, а вся Тохина судьба. Пальцы вцеплены в патлы, кожа под ними горячая, чуть влажная от испарины. Он чувствует, как каждая прядь упирается в ладонь, и это заводит сильнее, чем любые слова.       Двигается резко, жёстко, не давая вздохнуть, не давая свободы, будто хочет стереть нахуй саму мысль, что у Тохи может быть выбор. Каждый толчок — как печать, отметина: «моё».       На последнем рывке вдавливается до упора, держит так, пока у Тохи ресницы не задрожат, и только тогда выходит почти полностью. Но выдохнуть или съебаться не позволяет: хватает за челюсть, растягивает рот шире, и, подрочив в кулак на его морду жалкие пару секунд, заливает спермой развязный язык и исколотые губы под протяжное глухое «бля-ядь».       Мурашки пробегают по хребту. Он трётся лбом о шершавую стену и гипнотизирует взглядом Тохину рожу, стекая всё ближе к нему — ужасно хочет его поцеловать. Но Витя не торопится, и пока медленно сползает — всматривается в эти ебанутые зрачки, сканирует Тохину реакцию, запоминает каждый развод и проглянувшую морщинку на лице, потерянный взгляд, пьяные губы, шум сорванного дыхания.       Милый, блядь. В башке вертится, как в припадке.       Первобытное желание — догма для пацана. Так что Витёк роняет руку и уже привычно сгребает Антона за волосы — собираясь притянуть к себе.       Но не успевает. Кто-то тихонько стучится в дверь, и Витя отдёргивается, резко придя в себя, будто холодной водой окатили.       — Вы там уснули? — шепчет пьяненький девичий голос, вроде как Сонин.