Предъявы

      В какой-то момент Антон уже посчитал, что своего предела в смущении, которое он, на минуточку, испытывает примерно никогда лет с шестнадцати, он достиг. Самое время пересчитать.       Одно задушенное «молодец» — точно выстрел в сердце. Подрывает солнечное сплетение и разбрасывает ошметки оставшейся гордости, откликаясь по всему телу приятным, и выводящим из себя одновременно, покалыванием.       Его не столько дёргает прикосновение грубых рук к лицу, сколько расшатывает чужой голос.       Тоха заглатывает глубже и смотрит почти жалобно, транслируя однозначное: «заткнись».       Даже не так.       Руки, шарящие по морде, наоборот подсказывают, что он вроде как всё правильно делает. Подсказывают молча.       Моментами Титов даже умудряется к ладоням притереться, будто это может снять напряжение. И это работает. Кажется, лысый считывает его немую мольбу и, наконец, колени перестают дёргаться в попытке сжаться вместе.       Видок у него сейчас наверное и без того ебануться: щёки красные, будто его то ли свеклой обмазали, то ли харей по асфальту прокатили, глаза пьянющие, по подбородку слюни стекают.       Обложка и первая полоса в журнальчике «пап, прости, я пидор» точно принадлежит Антохе.       На горло давят, и он не сразу это замечает. Лишь когда и без того затрудненный к поступлению поток кислорода почти полностью обрубают. Но он не сопротивляется.       Напротив. Старается полностью расслабиться, улавливая трюк. Узкая глотка слегка обмякает, пропускает глубже, а легкое головокружение — дополнительная доза адреналина в кровь. И на фоне собачьего кайфа даже чёртово «умница» теряется. Зато пальцы обеих рук сжимаются сильнее.       Сам?       Тоха не успевает вопросительно свести брови или сообразить, что к чему, когда глаза едва не выпадают из орбит, а рот приходится открыть шире.       Замешательство длится недолго. У него просто нет на это времени. Всё, что остаётся в мозговом центре, сейчас направлено в отдел, отвечающий за ахуй, даже если такого нет. Отдела нет, а градация уже есть.       Башка бьётся о стену, и это меньшее из всего, что способно сейчас помешать. Выбивать из неё уже нечего. А выбить из его головы самого себя Витя уже вряд ли сможет.       Слабые удары — как метроном. Тоха даже сжимает Витино бедро в ритм, сам того не замечая. Не отталкивает и, к остаткам проёбанной гордости, даже не пытается.       Всё плохо, Тош. Тебе чел членом горло смазывает, а ты прёшься, как блядина с трассы.       Дед, блядь, с бабкой в гробу вертятся.       Да и хуй бы с ними. Он в ощущениях настолько потерян и растворён, что даже батю бы сейчас не признал.       Всё что было, от мыслей до чувств, сейчас сконцентрировано в гопнике, который его башку в стену вколачивает до закатанных глаз.       Антон вдохи-выдохи давным-давно местами перепутал; хорошо если вообще дышать не забывает. Не до того сейчас, чесслово.       Каждый чужой выдох, тяжелый и рваный, точно очередной удар тока. Расползается лёгкими разрядами по телу, затягивается тугим узлом в паху так, что и момент, когда Тоха на быструю дрочку перекинулся, так же оказывается проёбан.       Он давится, захлебывается подобием собственного голоса, мычит что-то несвязное, старается поймать морду в фокусе, только всё бестолку. Нихуя не видит. И не замечает, как в уголках глаз слёзы скапливаются и сбегают солёной дорожкой по щекам, прям под ладони. Это что-то рефлекторное. Как и то, что на каждом его мычании глотка член плотнее сжимает.       Вставляет, к слову, не оттого, что завтра он хрипеть будет, как алкаш из соседнего падика, а чужое остервенение и несдержанность, смявшая былую нежность. Это из-за Тохи его так?.. Охуеть. Охуеть-охуеть-охуеть.       На очередном проскочившем в голове «охуеть» Тоха срывается на приглушенный, сдавленный стон, что отзывается вибрацией по коже.       Всё тело перетряхивает, а ноги сводит приятной судорогой. Охуеть.       С хером во рту он кончает впервые.       Правда глаза всё ещё погано слушаются, и разглядеть что-то удаётся только тогда, когда во рту внезапно пустеет, а Тоха хватает кислорода больше привычного.       Он бы вряд ли сумел закрыть пасть так быстро, да и чужая рука не позволяет. Времени на подумать нет. Он рвано тянет воздух носом, пока на пирсу и подбородок выстреливает горячее семя. Кажется, вторая полоса и разворот тоже были бы посвящены ему.       Он сглатывает то, что попало в рот. Смотрит ошалело, но в упор, и собирает с губ вязкие капли, различая на корне языка незнакомую ранее терпкость. Уголки губ устало ползут вверх, и процесс этот контролю не поддаётся. Он даже тянется как-то уже машинально, стоит чужой ладони запутаться в волосах и…       Блядь!       Стук в дверь не отрезвляет, но будто бы отвешивает смачную пощёчину. Тоха так и замирает, бегая взглядом от лица Вити к двери и обратно.       Кто-то дёргает ручку. Сердце пропускает удар. А что если девчонки ввалятся прямо сейчас? Всё его тело бледнеет ещё на тон, за исключением щёк, которые на контрасте чуть ли не маком светят.       — Уснули? — спустя пару попыток провернуть ручку, подхватывает второй женский голос. — Да пусть спят, пойдём в мою комнату.       Первый голос произносит что-то ещё тише, и из всего сказанного Антон разбирает только имя: «Витя».       Снова таращит на гопника, прикидывая, как бы так беззвучно отвалиться от двери, если её всё же откроют.       Шарится глазами по комнате и кивает тому в сторону дивана. Вернее, пледа, оставленного на диване в качестве одеяла.       Девочки что-то шушукаются. Снова дёргают дверь, а после Тоха слышит тихое удаляющееся шарканье. Хмурится, кое-как обтирая испачканную в сперме ладонь о джинсы, но что-то говорить не решается. Он слышал лишь одну пару ног.       Не дай Бог Машка пошла за ключом, чтоб заботливая сестричка убедилась, что длинный-дрищ ничего её брату-шкафчику не сделал.