Предъявы

      Сердце стучит так, будто вырваться хочет. Витя слушает шорохи за стеной, а сам уже на инстинктах прячет член обратно в штаны. С его-то шмотьём всё просто, а вот... взгляд тянется к Тохе. Ой, блядь. Вот уж кого реально нельзя выпускать из комнаты.       При других обстоятельствах, Витя бы точно наблевал себе на кроссовки, если б наткнулся на подобный кадр. Но сейчас всё ниже пояса орёт продолжить. И плевать, что свидетели за стеной. Да, он бы сейчас без базара довёл до конца.       Пьяного не тронет? Ага, щас. Ебать не станет? Станет. Ещё как.       Он резко подрывается, на ходу дёргает футболку, ебашит себя по щекам так, что аж в ушах звенит. До дивана добирается, цепляет плед и волочит по полу, будто мешок с мусором. В Тоху закидывает на отъебись, даже не глядя. Старый-добрый Витёк снова на арене — натягивает на себя маску, будто всё, что только что происходило, нахуевертил его поехавший двойник. С этим тощим телом. Ну, да, не таким уж и тощим. И не настолько дохлым, как казалось. Теперь уж точно «спирохетой» язык не повернётся назвать.       Как на зло те пальцы, которыми он хватается за дверной замок, подкидывают Вите воспоминания о металлической пуговице в чужих джинсах. Как он её сдёрнул без колебаний. А за этой мыслью всплывают и остальные флешбеки — холодная кожа, красная рожа, дрожь ног, в которых Витя был зажат, и жгучее рваное дыхание у Вити в паху. Внутри от этого так перекручивает, что пол чудом не уходит из-под ног, будто бухло ещё в крови, хотя давно уже выветрилось.       Что ж. Великие в желаниях не властны. И Витя не может отказать себе в последней малой слабости.       Он оборачивается, кидает палец к губам — типа молчи. И вибрирующим шёпотом роняет:       — Свидимся — вернёшь.       Замок щёлкает.       Витя выходит в коридор и там же сталкивается с сеструхой с рюмкой в руке, которая давно пуста. Щёки у неё пунцовые, глаза мутные и щурятся, когда она замечает брата.       — Вы чё там? — смешливо выдыхает и ржёт, как будто над тупым анекдотом. Голос уже на соплях, вот-вот срубится. — Нифига-а, а чё с лицом?       Действительно. А с лицом что? Витя пытался это игнорировать, но сейчас, когда даже Соня обращает на это внимание, приходит осознание... Он весь горит, шея пульсирует, будто кто-то туда паяльником ткнул. Щёки пылают, дыхание неровное, глаза бегают. Шмотка на нём перекособочена, воротник растянут, и видно, что что-то там совсем не так, как должно быть.       — Бля... а ты шею-то свою видел? Когда успел ваще? — вопросы будто по лбу прилетают.       Он на автомате одёргивает воротник, но ткань только сильнее подчёркивает пятно, судя по растущему любопытству и пытливому взгляду.       — Заткнись, — рычит он, но голос срывается, как будто сам не верит в свою суровость.       — Ой, Витюш, ну ты дал. Кто это? А? Кто? — и тянется к нему рукой, пытается поймать за ворот. — Машка? Не-е, не Машка, — щурится и привстаёт на носки, дабы вглядеться. — Охренеть, да ты ж красный весь…       Витя резко отшатывается и знакомым движением впечатывает Соньке ладонь в лицо. В этот раз она даже не пищит по поводу макияжа, а, напротив, впивается в его руку крохотными пальцами, из-за которой выглядывает с подозрительной ухмылкой.       — А Тошенька где? Там? — кивает головой на дверь и пьяно бормочет. — Чур я с ним сплю.       У Вити зубы скрипят, а сердце в груди молотит.       — Мы уходим.       — Тю! Да ни за что,— бунтует мелкая, но Витю это уже мало колышет.       Он наклоняется и легко хватает эти несчастные пятьдесят килограмм, забрасывая себе на плечо.       Сонька устало тянет весёлое «не-ет» и машет рукой пустоте.       В коридоре Витя тормозит, быстро запрыгивая в свои тапки. Но нагнуться за каблуками сестры и своей несчастной олимпийкой сил уже нет — всё-таки жалкие пятьдесят килограмм не такие уж и жалкие.       Он быстро расправляется с замками и вылетает из квартиры, громко хлопнув дверью.       На лестнице Соня несёт какой-то бессмысленный бред о мужике с шашлыком, который их преследует, и почти не трясёт ногами.       В рожу с воем бьёт отрезвляющий холод. Небо уже окрасилось в малиновые и серые оттенки. Недалеко и рассвет.       — Ай! А понежнее мо...       Витя захлопывает заднюю дверь и садится за руль. Жмёт газ так, что волга визжит.       Всю дорогу Соня рассуждает о космических дырах и каких-то заговорах, а ещё утверждает, что во вселенной, кроме нас, больше жизни нет, и что Обама гей. Но Витя с таким же успехом может послушать радио, которое обычно влетает в одно ухо и тут же вылетает из другого.       Одной рукой он рулит, а другой сжимает кулак на колене и чувствует, как кровь всё ещё бурлит — и от поцелуев, и от злости, и от того, что Соня, блядь, видела больше, чем надо.       Но не может же он её убить, в конце концов? Хотя. Да не. Легче убить его. Может, хоть проще будет тогда дышаться, а то теперь как-то без него вообще не дышится.       Он маринует себя в этих бестолковых мыслях всю дорогу, пока, примерно к пяти сорока, они не тормозят у дома их матери.       Витя молится, чтобы её в хате не оказалось. Чтобы она задержалась у подруг или побежала греть постель новому любовнику, или уже на вахте, или где угодно ваще.       В последнюю секунду он мажет взглядом по панели и уже стоя на улице хватает оставленную в подарок сигу. Прячет ту за ухом. Бесценный подгон.       Ещё одно восхождение с Соней на руках проходит спокойно, потому что его бестолковая сестрёнка в ауте. А быть в ауте под парой литров — это минимум на полдня.       Дверь Витя кое-как открывает и в квартиру проходит не разуваясь. Сразу тащится в комнату матери и, к своему невъебенному везению обнаруживает, что кровать пуста. Блеск. Именно туда он швыряет Соньку, которая неодобрительно мычит и как по какому-то базовому бабскому завету подминает под себя одеяло, закинув на свёрток ногу.       С чувством выполненного долга он топает на кухню, стягивая с себя всё до трусов по пути и раскидывая шмотки в стороны. За ним тянется след из грязных пропахших им вещей. Но запах остаётся в ноздрях, даже когда Витя падает на табуретку и впечатывается виском в облезлую жёлтую стену в цветочек.       Привычный запах этой квартиры он терпеть не может. Особенно запах в комнате матери, где до сих пор можно услышать нотки Коза-Ностра, от одного шлейфа которых у Вити крутит кишки. Но сейчас всё это вытеснил и бесцеремонно затмил один единственный аромат, охватив каждый закоулок Витиного сознания.       Тик-так. Тик-так.       Кажется, что только часы-то здесь и живые, а всё остальное давно умерло. Холод прёт из пола, ноги липнут к плитке, будто ко льду. За окном серый рассвет, стекло мутное, всё в разводах.       Это мрачная комната, в которой никто и никогда не улыбался.       Витя обессиленно цепляет пальцами зажигалку со стола, вытягивает сигу из-за уха и прижимает фильтр к губам. Но не закуривает. Трётся синтетическим кончиком о трещины. Затем вертит в пальцах незнакомый ему табак, рассматривает, скользит большим по всей длине сигареты и суёт себе под нос, затягиваясь этим блядским запахом.       Башка у него запрокидывается потихоньку.       Витя глухо бьётся о стену уже не виском, а затылком.       Он таким тупым себя даже в школе не чувствовал. Абсолютно идиотская улыбка прорывается наружу, и Витя пробует стереть её, но нихрена у него не получается.       Изнутри как будто что-то прёт не по-детски. Или по-детски. И сдержать это он не может. Да и не хочет. Тут никого нет. Даже его нет. А мысли о нём есть.       Колено дёргается. Но не в безумном припадке, как обычно, а бодро и нетерпеливо, как собачий хвост при мыслях о хозяине.       Будто в теле некуда девать всю эту энергию, что осталась после него. У него...       А какие у него, нахуй, щёки были розовые… И рот открывал — будто сам напрашивался. А стонал он так ахуенно и жалобно...       Сига бахается на пол, но вместо того, чтобы её поднять, Витя снова бьётся затылком и накрывает глаза руками. Картинки мелькают. Он слышит в ушах все эти звуки, врубленные невидимыми наушниками на полную мощность.       А часы продолжают ебашит по мозгам — тик-так, тик-так.       Признавать не хочется, но вывод прорисовывается весьма чётко: Витя, что всю жизнь любил одиночество, вот-вот от счастья обмочится.