Предъявы

      Стоит Вите подорваться, Тоха будто включается, а перегруженный, занятый совершенно не тем мозг, подгружает информацию, выхватывая ту кусками.       Он шустро выпрямляется, подтягивает портки на базу и, путаясь в собственных пальцах, кое-как застёгивает заевшую ширинку. Тут же прилетает и плед. Почти в морду.       Он закатывает глаза. Теперь намеренно и не в предоргазменных конвульсиях.       «Мудак ты лысый» — беззвучно губами шевелит, пока заворачивается в ткань, точно в кокон. О его же угол лицо вытирает, пока, стараясь не завалиться, перебирается к дивану.       Заваливается, скрипя пружинами, и на всякий случай отползая к самой стене, чтоб случайно не замаячить мордой в щели дверного проёма. Но, как бы Тоха ни старался отвернуться, отвести от говнюка взгляда у него не выходит.       Он ловит каждое движение.       Фиксирует позу и поднесенный к губам палец.       Почему, блядь, это смотрится не как предупреждение, а как призыв к действию?       Он ему весь мозг в стену втрахал? Тоха нервно цепляет зубами циркуляр; он бы сейчас этот чёртов палец вылизал, хотя бы ради того, чтоб посмотреть, как Витя в лице меняется.       От одной мысли краснеет ещё больше и в срочном порядке натягивает плед так, чтоб только глаза и торчали. Ну пиздец.       Он копошится в пледе, старательно пряча предательскую улыбку, природа которой Антону пока неясна, но средний палец выставляет тому уже в спину.       Антон расслабляет булки только тогда, когда входная дверь хлопает, а в квартире стоит мёртвая тишина хотя бы пять минут.       Выпутывается из тряпки, переворачивается на спину и лупит в потолок, считая розовые блики на неровной побелке, что отскакивают от стеклышек на люстре.       — Ахуеть, — шепчет в тишину, не сразу понимая, что собственный голос звучит не только в голове.       Тоха лежит и смотрит. Смотрит и лежит. Как в бреду тянется пальцами к губам, стараясь поймать хотя бы остатки чужого тепла. Задевает подушечками вновь разошедшуюся трещину — соседский подарок на новоселье, затем колечко в губе. Ему не показалось. Не привиделось. Сердце по новому кругу отбивает чечётку и, кажется, стук разносится по пустой комнате и рикошетит от стен, прыгая точно в уши.       Он толкает колечко языком.       Какого хуя? Ему должно быть противно, мерзко и отвратительно.       Тоха сейчас должен бежать в сортир, чтобы выблевать из себя всё, а затем сто раз почистить зубы и двести раз прополоскать пасть, чтобы повторить всё по кругу. Вытравить из себя чужой вкус. Выжечь ядрёной мятной пастой. Перебить своими сижками и несладким кофе.       А не думать о том, как этот Витя, который по нему растёкся и едва ли не схватил приступ астмы, отличается от того, который въебал ему на ровном месте просто потому что.       Тоха ведь тогда эти блядские веснушки впервые и разглядел. Под слоем пыли и крови. Мелкие, смешные, дурацкие...       Тоха лежит и смотрит в потолок. Смотрит и лежит. Улыбается и не замечает этого. На второй ладони засохли остатки собственной спермы, отчего пальцы неприятно липнут друг к другу.       Он ползёт по краю джинс и заползает под худак. Безошибочно повторяет ненавязчивое движение костяшек над поясом, на что тело отзывается короткой волной мурашек и слабо тянет под местом прикосновения.       Но не то. Нет так. На перебитые костяшки Вити тело разъёбывало фейерверками.       Тоха тяжело выдыхает и отворачивается к стене. Как назло, сна ни в одном глазу. И голова с каждой секундой всё тяжелей.       Он теперь пидор, да? А дальше что? А если это гопнику по приколу, а Антон, как последний лох, повёлся?       Пиздец...       Снова валится на спину. Потолок почти полностью залит первыми лучами солнца, чириканье птиц просачивается сквозь закрытое окно. А мысли Тохи вьют гнездо вокруг одного имени.       Ему б отвлечься, пожрать что-нибудь, а то желудок, кажется, к спине прилип. Или что это за хуйня? Словно под кожей что-то живое. Бабочки, как в сопливых бабских сериальчиках? Да ну. С таким, как Витя, единственные бабочки — это балисонг.       Антон тянет подушку и, уложив ту себе на лицо, придавливает ладонями поплотнее, чтоб следующее «пиздец» не разошлось эхом по всей хате, а утонуло в перине.       Впрочем, после этого подушку он так сразу и не убирает. Пыхтит в перья сквозь наволочку. Пытается задушить мозговой штурм, но вместо этого проваливается в сон.       Нервная система критически перегружена, тело накачано алкоголем.       Объективно, у Тохи не было ни шанса.