Предъявы

      На утро, если по чесноку, Витя чувствует себя приемлемо. Ну, бывало и хуже — поднимался и с похмелья, и после драк похлеще.       Глаза открывает в старой комнате, где когда-то с Сонькой и Лёхой ютились.       Лежит, тупо сверлит взглядом продавленные пружины на верхнем ярусе. Пятнадцать лет там проспал — а вчера, как пёс, вырубился без всяких воспоминаний на месте Лёхи.       Он бегло проводит ладонью по лицу, разгоняя сон, и поднимается рывком.       Завтрак для лохов, а он — сразу за сигу. Топает по хате, гремит, будто нарочно — а Сонька валяется без задних ног и жопой кверху, хоть из пушки греми.       Витёк шарится по шкафам, собирает на себя что-то поприличней из старых запасов, которых до сих пор хватает по разным хатам. Лезет в душ, включает ледяную, стоит, пока лицо не онемеет.       Потом натягивает свежие треники, футболку, сверху спортивную куртку. Бродит по коридором, собирая свои разбросанные шмотки, и в какой-то момент в кармане своих грязных штанов находит телефон. Ебать, думает, ещё и это.       Суёт мобилу в карман. Потом отдаст.       В зеркале задерживает взгляд — и, чёрт возьми... там эта метка. Засос краснеет, как фингал, будто специально оставили. Витя смотрит на него, не меняясь в лице, но пальцами всё равно касается легонько, будто пробует стереть. Хрен там. Теперь, кроме того, что Витя этот засос видит, он его ещё и чувствует.       Раздражённо вжикнул молнией куртки до самого горла, он выключает свет и валит на улицу.

***

      В ментуре ничего толком Вите не сказали. Один мужик только гнал что-то про «расследование», мол, троих Витькиных пацанов ближайшее время никто не выпустит. Дальше допросы, протоколы, всё по бумажке. А там, может, на карандаш возьмут и выпнут на свободу. Всё равно держать их больше десяти суток смысла нет: за махач без заяв быстро спустят на тормоза. Тем более, той ночью никто вандализмом не занимался, а холодного ни у кого не нашли.       Пронесло пока, думает Витя.       — Чё дальше мутим? — Санёк выдыхает, как только они выходят из отделения. Видно по нему — очко жмёт знатно. А вот по Витьку фиг поймёшь, что там в башке варится. — Паша, кстати, ахуел, — продолжает Санёк, пытаясь сбить напряжение. — Вчера мы с Борей и Костей к нему забрели, ну, чисто посидеть. Он так нажрался, что потом только про тебя и говорил. Всё, блядь, про тебя! А потом его баба налетела, орать начала, всем по щам накидала за то, что мы среди ночи кипиш подняли, — с глухим смехом вспоминает он.       — Чё говорил? — интересуется без энтузиазма, а, ну, просто чтоб в курсе быть.       — Да всё о том же. Мол, Воха проебался, не того выбрал.       Ещё бы, Воха проебался. В кои-то веки, наверное, решив, что реального пацана замест себя оставляет. А пацан-то заднеприводный оказался.       Интересно только, как теперь сам Воха отреагирует? С учётом того, что после всего теперь ещё и с Витькиным братом крутится без стыда и палева.       Разочаруется в нём? Или, наоборот, решит, что у них общего больше, чем хотелось бы? Смешно.       — Погнали в травму, — отрезает Витёк, заметив неподалёку остановку.       Там их встречают новости уже повеселей. Мать Санька — диспетчерша местная — цепляет сына за башку и чешет:       — Да, поступили вчера четверо, все избитые. У одного нос сломанный, у другого два зуба вышибло, третий сотрясённый. Ну ничего, отлежались и разошлись. Солнышко, а ты ел вообще сегодня?       — Мам, ну ё-моё, — Санёк мямлит, отводя глаза. — Договаривались же, что перед пацанами не будешь позорить...       — Ой, прости-прости! — приговаривает, с умилением глядя на сына.       — А про убийство чё-нить слышали? — влезает Витька, обрубая сопли сладкие. — Которое в пяти остановках отсюда.       — Ну да, — сразу мрачнеет женщина. — Только там не просто убийство. Не то, что обычно, когда по башке шарахнули ради кошелька. Там у мальчика голова в лепёху, ужас просто. Родителей жалко до невозможности. Василиса Павловна к нам вчера пришла, шаталась еле на ногах, давление низкое, пульс скакал так, что мы думали — инсульт. Но обошлось. Просто горе у человека. Даже не знаю, как бы я сама такое пережила, — она прижимает Санька к себе. Тот морщится, но терпит. — А что? — кидает взгляд на Витьку.       — Да так, — тот устало башкой крутит. — Мы пойдём.       — Будьте осторожны, ради Бога! Сашенька, и никаких больше драк!

***

      На площадке неподалёку от Пашиной хаты ранним вечером их толпа собирается в беседке, врубив ненавязчивую музычку и щёлкая семки.       Настроение у пацанов так себе. Вчера их донимал с расспросами Пашка, а сегодня Пашки не видать, потому что он всю ночь глушил самогон и теперь не мог даже с кровати встать.       Зато на их собрании в кои-то веке засветился Боря. Мужик серьёзный, в отличии от остальной мелкотни. Боря садится на корты под лавкой и начинает считать купюры, которые были обещаны некоторым из них за различные Борины поручения.       Отстегнув каждому по пятихатке, Боря садится за стол и разливает пацанам по пластиковым стаканчикам «Джонни Волмера».       Народ в очередь за пойлом выстраивается. Сразу видно — Боря на позитив выводит, хочет разогнать нависшие тучи, потому что даже в такие непростые дни каждому из них нужно найти внутри своей души солнечный свет. И не унывать. И что там далее по списку? Короче, как-то так.       Витя закуривает, сидя в беседке на месте, которое когда-то принадлежало Вохе. Скользит взглядом по двору вечернему, сканируя каждый угол.       В кармане мелочь гремит и чужая мобила жмёт — надо бы через кого-то передать, чтоб больше судьбу не испытывать.