Предъявы

      — А я чё сделать могу, бля? — фыркает Санёк, вылезая из-под приоры, весь в пыли.       Пацаны уже минут двадцать долбятся с тачкой Бори — заводится, газанёт и тут же глохнет, как обиженная. По уму — гнать бы её к профи, но у Бори своих заморочек хватает. Зачем напрягаться, когда есть толпа дворовых бездельников, готовых за сотку-две попотеть?       Но пока платить Боре неохота — он свой круг заставляет мозгами шевелить.       Гараж у Бори — это прям музей пацанской романтики. С порога в нос бьёт смесь бензина и вчерашнего перегара. С потолка свисают провода, лампочка на изоленте, моргает, как будто сейчас допрос начнётся. Стены в фанере, на которой каждая царапина и надпись что-то значит: «За СибИРь», «1999», «Любишь таз — жми на газ» и так далее.       В углу гордо стоит та самая приора — старая, но любимая. Багажник не закрывается до конца, на заднем стекле наклейка «No Fear», стёршаяся со временем. Колёса потрёпанные, но на литых дисках, которые Боря «выбил по знакомству».       Рядом — стол из старой двери на кирпичах. На нём всё вперемешку: шелуха семок слоем, стаканчики пластиковые смятые, сиги в пачке «Примы», зажигалка «Cricket» наполовину дохлая. Пепельница забита под завязку, вокруг — ключи, гайки, отвёртка. Всё как всегда: бардак, но свой.       Витя разгребает завалы и хватает сигу, которая тут же оказывается у него в зубах.       — Давай и я гляну, — говорит. Хотя Витя так далёк от всей этой авто-движухи, что даже расстояние между Юпитерем и Венерой кажется мелочью на фоне.       — Валяй, — откликается Боря и тоже закуривает.       Витя встаёт со старого дивана без ножек. Обивка порвана, пружины торчат наружу, на подлокотнике пятно от прогоревшей сиги. Кто-то когда-то вылил туда кетчуп, и теперь он вечно липкий.       Он подходит к их пациенту и открывает капот, репу чешет. В глаза бросаются только какие-то провода да железо. Ну, мотор, наверное. Смотрит, как будто сейчас силой взгляда всё заведёт.       И тут дверь гаража с грохотом распахивается. Все взгляды туда. И Витин тоже.       Пашок влетает, словно это его концерт. Сигу не докурил — дым тянется за ним. На морде ухмылка, куртка «Адидас» болтается на плечах, жизнь её изрядно потрепала.       — Здарова, мужики! — орёт он.       — Не ждал, не ждал. Ты глянь, живой! — отзывается Боря.       Жмут лапы громко, хлопки такие, что гараж дрожит. Начинается суета, каждый по слову кидает, шум поднимается.       — Да живой я, куда денусь. Чё вы, коня завели? — кивает он на приору.       — Да тут, бля, либо свечи, либо топливо чудит, — отмахивается Саня, хотя сам толком не понимает.       — Ясно. Ласточка сама решает, когда ей катать, а когда пацанам нервы мотать, — ухмыляется Пашок.       Витя отводит взгляд и достаёт изо рта сигарету. У него внезапно портится «аппетит», и он топит окурок в ближайшем стаканчике для бычков. Сразу после этого скрывается за крышкой капота.       — Ты чё такой заряженный? — спрашивает Боря.       — Да так, — подошва стучит по полу. Следом скрипит диван. — Всё утро подыхал, а потом одному вмазал и облегчился.       Все на секунду стихают. Даже лампочка мигает, будто в тему.       — Кому? — осторожно интересуется Витя.       — Да кому надо, — усмехается Пашок. — И прям отлегло.       Саня сразу оживляется:       — О, небось этому... ну, который из седьмого, да? Он же на днях лавэ проебал, что Асену должен был?       — Не. С этим вопрос утрясли. Он свои отдал.       — Так кому тогда? — снова Боря.       — Да чё вы заладили? «Кому-кому», ебать. Как будто некому! — чиркает зажигалкой и продолжает, выдержав паузу. — Соседу своему, вот кому.       В гараже повисает тишина. Только капает где-то с трубы и тянет бензином. И история с приорой как будто даже отходит на второй план.       — Ты чё... зачем? — выдыхает Санёк.       — А нехуй было делать. Ты чё, Саня, тупой? Тут же и ежу понятно — за то, что не наш, а ещё на пидора похож.       Витя выпрямляется, железку из рук отпускает, капот медленно захлопывает и смотрит мимо всех.       — Ты ж не перегнул?       — Бля, Борь, мозг не еби.       — Щас время неудачное типа.       — А когда оно бывает удачное? Да и не похуй ли? Он всё равно не расскажет никому, зассыт по-любому.       Витя ещё секунду стоит, будто в раздумьях. Пока внутри у него начинается какой-то ад кромешный. И всё снова горит, как прошлой ночью, только иначе. Без кайфа.       Тишина в гараже натянута, лампочка мигает ещё раз, и в этот миг Витя начинает двигаться.       Без крика, без разгона — просто подходит и бьёт Паше прям в скулу так, что он вместе с сигой валится боком на диван. Тот самый, с пружинами наружу и липким подлокотником.       Сига падает на коврик, но никто на это даже не реагирует.       Пашок, моргая и держась за лицо, пытается приподняться, но Витя снова заносит кулак. Второй удар прилетает чётко в челюсть. Спокойная ярость. Никаких эмоций. Только отработанные движения. Не как при драке во дворе, а как во время расправы.       — Ты, бля, совсем поехал?! — Пашок истерически орёт, прикрываясь рукой. Нос у него разбит от ещё одного удара, после которого Витя наконец-то чеканит ответ.       — Ты попутал, — негромко, но так, что у самого ток по телу поднимается чётко по позвоночнику. — Своего соседа, Паш? За то, что «не наш»?       Саня на диван забирается с ногами и глаза таращит, будто боится, что вот-вот начнётся месиво. Боря, наоборот, сидит ровно, сигу в пепельницу втыкает и слушает. Редко что может вывести Витю из себя. Но если это происходит, значит, причина тому имеется.       Пашок кривит рот, пытаясь выдавить улыбку. Шмыгает носом и размазывает кровь по лицу.       — Да чё ты, брат… я ж так, по приколу.       Витя даже не дослушивает. Резко бьёт его снова и тут же крепко хватает за воротник.       — По приколу? Жизнь для тебя — это прикол? Человека убили, Паш. Я у ментов был. Дело, сука, завели. По квартирам ходить начнут. Каждого, блядь, из нас уже, может, пасут. А ты, тупой уёбок, всё прикалываешься.       Тишина стоит мёртвая. Даже капать перестало. Боря выдыхает:       — Всё, хватит, Вить… донёс, чё хотел.       Витя небрежно дёргает рукой. Отряхивается, будто запачкался.       — Если ты ещё раз на кого-нибудь полезешь без моего ведома, я сам тебе объясню, где «наш», а где чужой. Запомни, Паш, — и подошвой впечатывает окурок в тлеющий ворс, прежде чем двинуть на выход.

***

      Чем больше он пытается убедить себя в том, что всё это лишь «из-за братвы» — тем яснее становится, что дело тут даже не в братве. Вернее, дело в братве. Но не только в ней.       После километра пешего, ледяное спокойствие лопается, как бутылка при встрече с кирпичной стеной. И эта розочка бьёт чётко под дых.       Витя останавливается посреди улицы. На запястье болтается пакет из аптеки, который он ещё недавно брал для себя.       Перед глазами Пашкин дом. Всего пару шагов. А он стоит и тупо морозится, потому что сердце молотит так, что аж в висках стучит, а в рёбрах неприятно тянет, будто кто-то изнутри сердце в кулак сжал.       Но думать о природе этого явления Вите некогда.       Переборов паскудное желание забить и уйти, он всё-таки ныряет в подъезд и поднимается на второй этаж.       Застывает перед дверью, и тут его по-настоящему накрывает: руки будто ватные, ноги тяжелеют.       Он прижимает пакет к груди, и шуршание кажется громче, чем собственное дыхание.       Мысли бегут кругами, одна хреновей другой: А если там всё хуже, чем он думал? Если Тоха уже совсем никакой? А если он сам его пошлёт — мол, не надо, Вить, живи своей жизнью?       От этих картинок внутри леденеет. И ещё страшнее: вдруг соседи слышали, но сделали вид, что ничего не происходит? И это его район?       Витя стискивает зубы. Ему стыдно за себя, что тянет резину.       Хотел бы он быть таким же спокойным, как пару часов назад в гараже, когда Пашку на место ставил. Но тут не про силу — тут про то, что придётся смотреть в глаза своему страху.       И в глаза Тохе.       Сердце колотится. Витя трижды подносит палец к кнопке звонка и трижды отдёргивает руку.       Ща, ещё чуть-чуть. Ща дыхание выровняю… ща соберусь.       Но дыхание только сильнее сбивается.       Он делает шаг назад, потом снова вперёд. Ладонь вспотела так, что пакет чудом не выскользнул. В голове мелькает предательская мысль: а может, нахуй? Завтра прийти, когда всё будет проще?       Но и без того ясно — завтра проще не будет.       И вот, будто прыжок в ледяную воду, он резко выдыхает, закрывает глаза и жмёт кнопку звонка. Трель разносится по подъезду долго, будто отрезая дорогу назад.