Предъявы

      Время действительно останавливается. Перестаёт существовать, а вместе с ним перестаёт существовать и сам Тоха.       По крайней мере, так ему кажется, когда приступ смеха отпускает, а он потихоньку включается.       Всполохи боли атакуют всё тело разом. Кажется, будто мудак по каждому сантиметру из всех ста восьмидесяти семи попасть умудрился. Перед глазами яркие вспышки, но картинка нечёткая и ограниченная. Он не считал удары, не считал очаги нарастающей боли. Просто слился со всем этим.       Антон даже не уверен, закрыл ли дверь.       И сколько так пролежал, изучая заплывшим взглядом интерьер прихожей под новым углом? Тоха тоже не ответит.       Может пару минут, а может пару часов. Не помнит, как сел, затем встал. Зато помнит багровые пятна на ковре и стене, об которую его несколько раз приложили.       По-хорошему, вызвать бы скорую, но, блядь, говнюк как чувствовал, что именно сегодня Антон останется без телефона. Хрен с ним.       Титов даже в травму бы не пошел. И далеко не потому, что его бы могли направить к участковому на допрос: кто, что, знаешь, где живёт и прочее. Он знает кто, знает, где живет, но не это главное. В голове маячат лишь два вопроса, на которые ответ хочется получить до зуда в конечностях. И именно на них же Тоха совершенно точно получать ответов не хочет: «за что?» и «с чьей подачи?».       Антон ведь не тупой. Видел, как в прошлый раз сосед перед лысым пресмыкался, точно собачка дрессированная. Это знание на мысли и наводит: Витя протрезвел и таким образом решил передать привет? Предположение отзывается приступом тошноты.       Он не помнит, как доковылял до ванны, но запомнил смазанные отпечатки собственных ладоней на стенах. Как в стрёмном фильме ужасов, только из-за угла не выскочит маньяк в убогом костюме и не пырнёт его бутафорским ножом. Зато из зеркала на Тоху смотрит нечто пугающее. Всю правую сторону лица будто через мясорубку пропустили. В глаз то ли кровь из разбитой брови затекла, то ли все сосуды разом лопнули, образовав вместо белка сплошную багровую линзу, которую не видно целиком из-за отека над веком. Ручейки из носа и вовсе всю нижнюю часть залили, сперва стекая прямо, а уже после — разводами на щеку.       Он трёт лицо перемазанными ладонями, но всё становится только хуже. Врубает холодную воду и со стоном сгибается над раковиной.       Интересно, Витя знал? Нет, не так. Он натравил на него урода?       Ледяная вода обжигает кожу, но Антон, точно в припадке, продолжает тщетные попытки смыть с себя кровь. Стаскивает перепачканный худак, скидывает в ванну и оттирает шею, между делом наблюдая за расцветающими всеми цветами вселенной гематомами. Красота, блядь. Видимо, до травмы ему все же придется дойти. Мало ли что-то сломал. Тоха пробегается языком по зубам и его собственное мычание звучит в ушах отвратительным хрипом.       Снова становится смешно от мысли, что хотя бы зубы целые.       Это ему за то, что вчера с Витей зависал?       Синяк в половину лица уже кажется гармоничным и вроде даже сочетается с его татухами. Антон упирается в края раковины обеими руками и хрипло смеётся, не отрывая взгляда от отражения.       Или за то, что он его в прошлый раз педиком назвал?       Сука. Каждый вдох отдаётся мучительной болью в лёгких и кажется, будто органы пульсируют под кожей.       Шум воды перекрывает блядский звонок.       Не забыть бы выдрать его к чёртовой матери.       Он слышит эту трель, но даже не дёргается. Набирает в сложенные ладони воды и вновь проходится по лицу. Смывает кровь и наблюдает, как та стекает повторными разводами; смешивается с каплями воды и заливает лицо ещё круче.       А звонок стучит по перепонкам дальше. Оседает в голове и долбит изнутри по вискам, добавляя в коллекцию ощущений ещё и мигрень.       Он не пойдёт. Что бы, блядь, там ни случилось, Тоха не откроет сраную дверь снова. Пусть там хоть пожар, хоть менты, хоть конец света.       Он не станет открывать.       Не станет открывать.       Не станет.       А сам бредёт на звук, как в бреду.       Онемевшими пальцами щёлкает замок.       Смешок тихий выходит — что-то типа защитной реакции психики. Дурацкое дежавю. Антон не успевает полностью открыть дверь, но бормотать начинает до того, как её оттолкнут:       — Не договорил?..       Правда, лучше бы сосед вспомнил, что что-то забыл донести и вернулся добавить. Наверняка это было бы не так болезненно, как тысяча иголок, влетевших в грудную клетку, стоило Тохе увидеть Витю на пороге. А ведь он хотел его увидеть. Даже поймал себя на мысли, что полное имя лысого ему нравится. В голове уже несколько раз назвал «Виктором», а потом и на сокращенное «Вик» перебрался. И вот он, как по заказу, смотри — радуйся.       — Кореш твой уже свалил, — вываливает, не подумав. — Или у вас смена караула?       Сердце срывается на бешеный ритм, точно Тоху только что дефибриллятором долбануло. Злость вперемешку с отчаянием ищет словесного выхода. Ведь, вполне вероятно, что Витя и есть причина, по которой Тоха чуть не отхватил билетик к праотцам.       Так какого хуя Тоха радуется, что сам Витя целый и невредимый? И почему поцеловать придурка хочется ещё сильнее? Здесь не травма нужна, а психдиспансер.