Предъявы

      Секунды тянутся, будто кто-то специально издевается.       Витя уже почти решает, что хата пуста, как вдруг за дверью шорох, какой-то глухой скрежет — замок еле-еле поворачивается.       Дверь открывается на пару сантиметров. А потом появляется Тохино лицо. Если это вообще можно назвать лицом, а не сплошным синяком: один глаз запух и красный, бровь разбита, щека вся вместе с подбородком в бурых разводах.       У Вити внутри всё обрывается. Хотел что-то сказать — не выходит. Только тянется к двери и пальцами впивается в ребро, отодвигая и молча входя в квартиру.       Переступает порог и чувствует, как внутри его что-то согревает и одновременно давит. Согревает — потому что Тоха живой. Давит — потому что вот он, и его так отделали, что смотреть спокойно в глаза не получается.       Ладонь как-то сама тянется дальше, как только за Витей хлопает дверь. Пальцы мягко скользят по затылку и Витя задерживает так руку, будто проверяет — живой, не развалится ли в руках. Не жмёт, не дёргает. Просто осторожно касается, как будто этим прикосновением может что-то исправить.       Молчание виснет тяжёлое. Витя чувствует, как у него всё внутри закипает, но он это гасит.       — Ну красавец, — говорит, а в голосе будто нет той показной уверенности, которую он привык транслировать. Только глухое отчаяние. — Пойдём, ляжешь.       Он опускает руку не отрываясь от Тохи, и просто смещает её ему на локоть. Ведёт за собой неспеша, даже не разувшись, взглядом рыщет по комнатам и старым порванным обоям в кровавую полосочку. Сам молчит в тряпочку. Будто он виноват, что Тоха сейчас такой.       Обнаружив наконец-то кровать, Витя настойчиво и весьма красноречиво уламывает Тоху хотя бы присесть. А сам стоит, пакет на матрас швырнул и ковыряется в нём.       Перекись есть, бинт тоже, и гематогены. Вот стоит на них взглянуть, как Витя чуть ли не зубами скрипит. Дурно пиздец. Сердце колотится как бешеное, руки слегка потряхивает. Витя берёт в них бинт, дербанит упаковку и пытается подцепить волокнистый край, бесясь с того, что пальцы у него подёргивается, а Тоха смотрит. Движения вроде привычные, чёткие, но тело не слушается.       Кое-как отмотав пару слоёв себе на руку, он вынимает перекись и смачно сдабривает ею бинт. Подлазит к Тохиной брови, за затылок держит и низко приговаривает: «Тихо сиди. Уже допизделся».       Тоха даже не шипит, когда прямо над глазом кожу обжигают тряпочкой. Как недоразвитый на Витю таращит. А тот суетится весь рядом с ним, как наседка. Никогда так себя не вёл, а тут как всё былое перечеркнуло и обнулило. И осталось только то, что есть сейчас.       — Он без кастета был? — спрашивает осторожно, наклонившись и подхватив Тоху под челюстью. Ищет глазами ответы на свой же вопрос. Слегка жмёт Тохе на подбородок. Но тот не отвечает, и Витя продолжает сыпать вопросами: — Что ещё болит? В травму пойдём? Нет, пойдём. Зубы целы? Рёбра?       Грудь будто зажата тисками. Дыхание короткое, рваное, и чем больше он пытается вдохнуть, тем хуже становится.       Не знает Витя, что такое паника. Хотя Сонька часто ему рассказывала, как у неё от воспоминаний о прошлом на сеансах с мозгоправом начиналась пани-как-там-её.       Но Витя только отмахивался, типа ты пороха не нюхала и всё это блажь. А сейчас... может поймёт наконец, что из себя представляет эта несчастная паническая атака.       — Идти можешь? Я щас машину пригоню. Сиди тут, понял? Не рыпайся, — говорит торопливо и сбивчиво, наклонившись до одного уровня с Тохой. А сам ни его, ни себя даже не слышит, потому что в башке гудит так, словно там сирену врубили, а Витя себя насильно в тисках держит, будто если перестанет — сам на куски развалится.       Тоха тянется к его лицу и, прежде чем внезапный словесный понос Витька продолжится, прислоняет пальцы к шершавым губам.       — Прекрати. Я не сдам этого придурка и вашу шайку. Можешь не беспокоиться, — заверяет Антон глухо. — Это ты его или?..       Остаток вопроса повисает в воздухе. Или что, Тох? Но Тоха не продолжает. Ловит Витино лицо в ладони, тянет ближе. Лбом ко лбу прислоняется и замирает. Прикрывает глаза и, кажется, даже дышит ровнее. Это Витя замечает собственной кожей.       — У тебя есть ещё какие-то дела на сегодня? — звучит он так, будто уже одной ногой стоит в гробу. — Если нет — останься.       Вместо логичного и верного: «что ты здесь делаешь?».       В груди будто затягивают стальные обручи. Каждое движение давит, колет и тянет одновременно. Сказать «нет» — вроде легко.       Но это «останься» просто с ума Витю сводит.       Он смотрит на Тоху и понимает, что не может сразу подобрать слова. Сердце бьётся быстро, а мысли кружатся, как листья в урагане.       Но больше всего парит не это — а то, как легко он может согласиться.       Желание быть рядом и ужас от того, что это желание может сжечь его до костей, если он кивнёт головой — исчезает. Есть только он и это «останься».       — Ладно, — шепчет Витя, медленно выворачивая башку из Тохиного захвата. Ему бы сейчас не жаться к Вите, как-никак, он-то и говорит с трудом. — Ненадолго могу, — он тычет двумя пальцами в расписанную гематомами грудь, минуя синяки, один вид которых снова бьёт по какому-то вместилищу боли в его душе, и заставляет Тоху прилечь. — Только ты… а, точняк.       Он опускается рядом на кровать и тянет руку в карман, доставая оттуда мобилу.       — Кто-то из вас вчера в тачке посеял, — говорит себе под нос, на Тоху не глядит, только гаджет в руке вертит и аккуратно кладёт Тохе на живот. Он пытается подбирать правильные слова, хочет звучать так, чтобы Тоха сразу понял — Витьку не плевать на всю эту ситуацию. Но вместо правильного тона из Витька летят только привычные и никудышные обороты: — Я его не спиздил, если чё. Ты не подумай. Мне оно не упало. Вот.       Не то, Вить, не то. Какие-то другие слова на языке крутятся. Может, спросить, за что Пашок ему вмазал? Да и так понятно — за что. За то, что позавидовал. Тоха ведь тут и месяца не проторчал. В этой дыре. Живёт в кайф, прогибаться под не собирается и… может, Витина вина в этом есть.       Потихоньку ему удаётся успокоить суету, что недавно учудило его собственное сердце.       Но проблему это не решает. Да и… Тоха рядом лежит. А от этого Вите неспокойно вдвойне. И как бы побазарить надо. Может, разъяснить чё-куда, может, дать понять, что лучше бы ему про их ту ночь не трепаться. И вообще сделать вид, что с Витей они здоровались всего однажды. Не ради Витиного благополучия, а ради Тохиной безопасности.       Но Тоха слишком упёртый, а Витя — по пацански правильный.       И не по пути им типа. И кто ещё знает, что там у Тохи на уме.       Может он всё это, как и Пашок, по приколу делал.       Колено привычно дёргается. Ещё и засос этот ебучий. Стоило Вите чуть успокоиться — сразу на шее тянуть начал, напоминая о себе.       Он нервно дёргает воротник куртки выше.       — Сонька недавно писала, — говорит невзначай, не придумав, что ещё сказать можно. — Ты Соньку-то ваще помнишь? Сеструха моя, короче. Вчера с ней зависали. В общем, она твой номер как-то урвала и звонила тебе, а ты не брал трубку. Хочет с этой твоей рыжей подружкой связь поймать. Ты ей ответь, как сможешь.       И снова в молчанку играет, глядя на ковёр на стене. Лампочка на потолке, конечно, вполсилы работает, так что здесь темновато, но Витя всё равно всё внимательно осматривает, будто ища что-то, во что можно взглядом упереться.       Но вещей тут не то что бы много, чтобы их с интересом разглядывать. Поэтому глаза его, так или иначе, снова возвращается к собственным скрещенным рукам, а затем и Тохиным коленям.       Ужасно хочется их потрогать. Может, даже погладить. Но Витя стремается. А вдруг Тоха взбрыкнёт и Вите придётся свалить? Так-то свалить он хочет, но не потому что хочет реально свалить, а потому что стрёмно.       — У меня ещё брат есть, — говорит, как будто погоду сообщает. — Вы бы поладили. Он тоже не фонтан.       И руки расцепляет, облокачиваясь назад. Выдыхает шумно, будто заебался, и, не глядя, пальцами по одеялу перебирает, подкрадываясь ладонью к Тохе. Сначала большим упирается тому в рёбра. Затем указательный оттопыривает и проводит им по Тохиной бочине. Медленно, будто разрешения на что-то просит или почву прощупывает.       — Мать у меня на вахте работает. А батёк давно помер. С отчимом росли, — после этих слов тон у Вити немного смещается. Дальше он рассказывает без особого энтузиазма. — Лёха, ну, брат мой, его родной. А мы с Сонькой были так, в нагрузку.       Ещё одно осторожное прикосновение кончиками пальцев — и всё туда же — в рёбра. А ручонки-то мокрые и чуток трясутся.       Витя глядит вперёд и дышит беззвучно, надеясь на то, что Тоха хотя бы не будет против.       — Как-то так. Теперь ты знаешь, кто я и откуда.