Предъявы

      Он бы сейчас зашипел, как капля воды на раскаленной сковороде. Антон не рассматривал синяки подробно и если там, куда упёрлись пальцы, синева ещё не расползлась, то по ощущениям это явно вопрос времени.       Завалиться на спину удаётся почти без мычания. В конце концов, Тоха ж не мадам, чтоб из-за пары синяков концерт разводить. Да и если бы он хоть как-то перебил этот шёпот, потом сам бы себя не простил.       Матрас рядом проминается, а у Тохи возникают острые проблемы с дыханием: он просто забывает, как дышать.       Отпускает только тогда, когда на животе ощущается вес телефона. Он наощупь находит предмет и поднимает к лицу. Щёлкает блокировку — ноль реакции — только иконка севшей батареи. Но это не мешает Антону узнать в находке свой недавно просранный мобильник.       — Я думал, что он навсегда проёбан, — последнее всё же пропускает в себе натянутые нотки, описывающие неприятные ощущения, стоит ему снова шевельнуться. — Спасибо. Сто пудов у Мани вывалился, — поясняет, пока тянется, чтоб воткнуть зарядку в гнездо и уронить телефон где-то у изголовья.       Обратно укладывается не сразу. Подвисает, только что догнав, что вместе с находкой, Витя принёс оправдания. Брови напрягаются инстинктивно; он правда думал, что Антон его в воровстве обвинит? Не то, чтобы повода не было, но как будто бы некоторые обстоятельства… Так, стоп. Тоха медленно сползает на прежнее место.       Кажется, ещё немного и он буквально прожжёт в Вите дыру взглядом. Сканирует каждый доступный ему сантиметр на трезвую голову. Помятую, но всё же трезвую.       Зачем это все? Антон теряется в догадках и спотыкается о противоречия, стоит только дёрнуться в сторону идеи открыть рот и прогнать его. Витя выглядит уверенно, держится чётко, а пальцы подрагивают и нога слегка заходится. От этого Тохин мозг начинает закипать по новой.       — Я ж не в маразме. Помню, — это звучало бы оскорблённо, если бы не случайно сорвавшийся смешок. Его номер стрельнула, а Манькин забыла? И кто тут ещё вспоминать должен?       Тишина повисает снова. Неловкость только Антон чувствует или?.. Он приподнимает голову, гипнотизирует широкую спину лысого, чешет взглядом затылок, роняет голову обратно. Таращится в потолок, на котором за это время успел каждую трещину изучить.       Фиговой идея была браться за ремонт самостоятельно. Вызвал бы уже бригаду и не трахал себе мозги разбором бабушкиного барахла. Он даже шмотки свои толком не перевёз только по этой причине. Интересно, что там лысый в отголосках совка рассматривает?       — А?       Тоха ушам своим не верит. Снова башку от матраса отрывает, на мгновение даже забывая о боли в шее. Брат есть? Погодите, что это за «тоже» и «не фонтан»? Опух? Он толкает чужое колено своим, мол, кто тут ещё не фонтан, и роняет голову обратно.       Слушает, зачем-то представляя брата Вити. Неожиданно? Неожиданно. Но, как ни странно, ему это нравится. Вот такая случайная откровенность.       Он закрывает глаза и практически сразу же открывает их обратно; чужой палец задевает гематому. Затем второй. Антон прикусывает щеку изнутри, чтоб не выдать ни звука.       Даже если бы этот жест закончился очередной вспышкой привычной уже боли, Тоха не уверен, что дёрнулся бы.       Может, он слишком устал и подобие жалкого смирения перекрывает инстинкты. А может быть, просто хотел, чтобы Витя прикоснулся к нему снова. Неважно как. Хоть мимолетно, хоть случайно, хоть пальцами, хоть костяшками. И эта навязчивая идея, не поддающаяся объяснению, вклинивается в самую верхнюю ячейку его пирамиды потребностей.       Тоха молчит. Мажет рассеянным взглядом по ковру на стене. Тут бы вывернуться, заверить, что всё путем, и закрыться в одиночестве в пустой хате.       Только почему-то так от этого прикосновения спокойно становится, когда пальцы по коже скользят, и в гудящей голове все мысли распадаются на пиксели, а боль словно притихает, прирученная чужой ладонью.       — Я у предков один, — выжидает несколько секунд и, поняв, что Витя закончил, подхватывает. — Мать бухгалтер в какой-то частной конторе, а батя — военный, — его рука сползает к рёбрам; накрывает влажную ладонь и слабо сжимает, протискиваясь холодными пальцами меж чужих.       Это всё здорово, но есть то, что им обговорить придётся. Тоха понимает, что оттягивал бы этот разговор как можно дольше, а лучше бы вовсе его избежал. Но вместо того, чтобы зассать, решает воспользоваться своим уязвимым положением и заговорить первым:       — Если что, я не собирался никому ничего говорить, ну… э-э, — затихает, подбирая слова, и рефлекторно сильнее руку Вити сжимает. — Про вчера.       Кажется, Антон себя переоценил. Знакомый жар расползается по щекам. Тоха даже рад, что из-за синяков это не так сильно будет бросаться в глаза. Даже дышит тише, не зная, чего ждать. Но пока есть возможность, он всё же решает вывалить всё разом. Иначе никогда не созреет для разговора потом:       — Это… — тяжелый выдох — короткая отсрочка. — Со мной такого типа не было никогда. И я нихуя не знаю, что должен делать, и вот это вот все, — он начинает тараторить, сам того не замечая. — Типа это, наверное, почти как с девчонками, но никому нельзя говорить? И лучше не светиться вместе перед твоими этими? — Скорость увеличивается, а словесная каша вытекает изо рта бесконтрольно, выдавая Тоху с потрохами. — То есть, в смысле, у вас же так не принято. То есть… бля.       Тоха шумно пылесосит воздух носом и цепляется за пойманную руку, как за спасительную соломинку, которая убережет его от утопления в вязком болоте идиотизма. Почему всё это вообще настолько геморно, когда, кажется, будто проще простого?       — Короче, просто скажи, что я должен делать, пока я не пизданул ещё какой-нибудь хуйни, — свободная ладонь со звонким шлепком падает на побитую рожу. Молодец, позорник неуклюжий. Так держать.