Предъявы

      Какой-то подробной пошаговой инструкции Тоха не ждал. На самом деле, кажется, он вообще ничего не ждал. Этого не объяснить. Плотину просто прорвало и всё, что скапливалось и затыкалось мотком изоленты, просто выплеснулось. Что делать? Муравью хуй приделать. Не пороть хуйню, Тох. Под ладонью он закрывает глаза, но не почувствовать, как Витя заваливается рядом — невозможно — а следом просит помолчать.       И он молчит. Кажется, пороть хуйню Антон начал многим раньше, чем догнал это.       Язык просто отключается от мозга и вперёд. Но он ведь не отдёрнул руки?.. Именно это — последняя ниточка, удерживающая Титова от падения в беспросветную тьму. Он переворачивает руку и теперь прикрывает глаза тыльной стороной ладони; посмотреть хочется больше всего на свете. Не видеть хочется так же сильно. Он даже глаза жмурит, чтоб уж наверняка. Слишком близко. Непозволительно близко. А, сука, хочется ещё ближе. Прямо под кожу, по венам, через шасси из позвонков к сердцу.       Дыхание обжигает кожу, звук ввинчивается прямиком в барабанные перепонки, и на этом фоне ноющая, давящая, невыносимая — его сегодняшняя спутница боль — становится самой покладистой паинькой. Перестаёт существовать буквально.       Тоха не дышит, но всё внимание не на жизненно необходимом кислороде, застрявшем в глотке вязкой магмой, а на чужих пересохших губах. Он замирает. Выдавливает из лёгких жалкие остатки переработанного кислорода так осторожно, как только может, и фокусируется на крошечном участке кожи где-то у себя на шее.       Тише ты, бля.       Но тише уже невозможно. Его подводят все системы разом, и становится абсолютно ясно, что дело было не только в алкоголе, когда тело предало его в прошлый раз.       Выдох звучит рвано и до стыдного громко. От подобия укуса в моменте разбегаются ебучие мурашки прям под рёбрами, и кидаются в рассыпную. Как, сука, их контролировать вообще?       Повело. Повело и жесть как. Что за чертовщина? Он ведь едва касается, а Антон поплыл, будто влюблённая девчонка. Тело не слушается. Отзывается мелкой дрожью, обнуляя счётчик очков мужественности и, казалось бы, хуже уже быть не может.       Кажется — перекрестись, Антош.       Он палевно сглатывает и позорно мычит, стоит Вите коснуться уха. Запрещенный приём. Он вообще хоть что-то об эрогенных зонах слышал? Слышал или нет — попадание критическое. Тоха распахивает глаза и в ужасе косится в сторону чужого лица.       Собственное припекает, как после сауны. Вот-вот капельки пота по вискам побегут. В желудке всё снова ухает, как в первый раз. Летит на всей скорости куда-то вниз. Затягивается и ноет так, блядь, знакомо, что ему разве что остаётся молиться, чтоб чёртова ширинка не начала давить от подобной мелочи.       Ну пожалуйста.       Голова поворачивается легко, но по ощущениям, Тоха только что не привычное действие совершил, а ржавым ключом провернул в такой же ржавой замочной скважине, чтоб в следующий момент сдаться окончательно. Пошевелиться страшно. Дышать ещё страшнее. Особенно, когда слышишь, как сдавленно мычишь и ничерта не можешь с этим поделать. Но под кончиками пальцев он уже чувствует короткий ёжик. Давит сильнее и сползает к загривку, мечтая об одном — чтобы Витя потрогал его ещё хоть немного.       Но... Стоило вырвать нахуй этот звонок.       Тоха замирает и задерживает дыхание. Кажется, идея прикинуться мёртвым, не такая уж и дурная. Но звонящий с ним явно не согласен. Звук рикошетит от пустых стен и точно врезается в уши.       — Забей, я никого не ждал, — звучит сдавленно и глухо, точно Тоха только говорить научился. — Не открывай.       Но это уже не имеет значения. Скрип пружин и удаляющиеся шаги явно не сулят ничего хорошего внезапному гостю. Тоха смотрит вслед Вите и тянется к горящему уху; проскальзывает пальцами за него, хватая остатки чужого тепла.       А что, если тот мудак вернулся?..       Он подскакивает так резво, будто бы и не его совсем недавно отпиздили до состояния отбивной. Тело тут же напоминает; Антон скрючивается и шипит сквозь зубы, стараясь сморгнуть тёмные пятна, застилающие обзор. Но сюрпризы кончаться и не планировали.       Он ловит лишь обрывки диалога, но соображает, что пришедший с Витей явно знаком. Неужели реально сосед решил вернуться? Тошнота подкатывает к глотке с новой силой и Тоха уже готов вывалиться в коридор, но мельком замеченное отражение в бабкином зеркале, приколоченном к дверце шкафа, заставляет тормознуть. Худак так и остался валяться в ванной, а устраивать топлес вечеринку — идея, хуже не придумать. Он хватает первую выпавшую футболку, проклинает всё на свете, когда мышцы прошивает сотней игл, но всё ж напяливает тряпку и чешет посмотреть.       — Да вы прикалываетесь. Все по очереди заскочить решили? — выпаливает не думая, разглядев, увы, знакомую рожу. В голосе ахуй плюс нахуй, с лёгким налетом привычной дерзости. Усмешка выходит бесконтрольной и непривычно злой.       А что, блядь, простите, делать? Титов всегда всё прячет за кривой ухмылкой. Нет, не обжимались они сейчас с Витей. Явно ж базарили по-пацански, или как там у них это заведено. Да и что ему сказать? Отправить нахуй обоих? Нихуя. Он же не простит себе этого. Отослать непонятного? Ага, давай, чтоб Витю потом всей дружной толпой загасили. Думай, Тох, думай. И ничего умнее, как скользнуть в другую комнату, захватить канцелярский нож и вернуться обратно с зафиксированным на добрые пять сантиметров лезвием, в его голову не приходит. Только приблизившись совсем близко, Антон соображает, как вообще это смотрится, и тут же тормозит; вскидывает обе руки на уровень груди.       — Я это, не подумайте, — оправдывается, подступая совсем медленно. Тянется к торчащим проводам от ебучего звонка и обрубает их к чёртовой матери. — Нажми ещё разок, будь другом, — кивает тому второму из ручного отряда.       Пацан на Тоху смотрит как-то… с подозрением? Антон-то собственной рожи не видит. Вернее того, во что она превратилась. Кивает снова, брови вскинув, мол, ну что, сложно, что ли? И ждёт, пока просьбу исполнят. В конце концов, парень жмёт на кнопку — и нифига. Тишина.       — Вот спасибо, — лезвие с щелчком ползёт обратно и прячется в пластиковый корпус.       Тоху вся эта разборка на пороге люто бесит. Но он даже примерно не понимает, что может сейчас сделать, как кроме того, чтобы оставаться собой. Раздражающе беспечным и вызывающе безразличным.       — Вы либо проходите, либо валите, чё за проходной двор? — сцеживает нарочито равнодушно, переводя взгляд, полный претензий, от одного к другому. — Ну? Чего застыли?