Предъявы

      Он ещё в маршрутке ему позвонил, пока телефон обрывали пацаны.       Пять минут разговора с Вохой принесли куда больше пользы, чем все последующие с любым из номеров в его книге контактов.       Воха заявил, что уже выходит из подъезда, пока на фоне у него орал Лёха и запрещал им обоим соваться в предстоящую разборку. Видит Бог, если Воха притащит с собой Лёху, Витя ему этого никогда не простит. Но обозначать свои пожелания нет ни сил, ни времени — Витя просто надеется, что Воха не проебётся.       В общем-то, это всё, что Вите остаётся этой ночью — надеяться.       Маршрутка тормозит на «Западной» и он привычно сходит, направляясь уже известным ему маршрутом к прудам.       Где-то вдалеке грохочет музыка, но Витя не обращает на это внимания.       Его парни уже стоят.       Стадион большой и одного хлипенького замка недостаточно, чтобы удержать собравшуюся там толпу. Света мало, менты сюда не суются, да и из прохожих, за редким исключением, дай Бог парочка с собакой пройдётся, иль бухой мужик какой в пруд грохнется. Вот и повод остыть у Люберецких будет. Но это потом. Всё потом.       Сейчас Витя подгребает к толпе своих: кто-то нервно крутит зажигалку, кто-то шаркает о бордюр, сцеживая с подошвы грязь, кто-то теребит собачку и расстёгивает куртку — чтоб легче было двигаться.       Витя шагает дальше, отодвигая калитку и выходя на стадион. За ним тянется братва.       — Ты перетрёшь? — интересуется Боря, шурша рядом.       Витя лишь башкой кивает устало, но, чтоб точно поняли, ещё и рот открывает:       — Да, — только вот тяжело ему это даётся. Голова непривычно пуста. Дельные мысли выпали, как мелочь из дырявого кармана, в последней маршрутке, на которой он сюда приехал.       — Я кастет взял, — неуверенно докладывает Санёк уже с другого плеча, где, обычно, трётся Пашок. Только сейчас Пашок замыкает колонну — и это Витю напрягает. Но времени для определения позиций нет совсем. Так что… может и хорошо, что Санёк взял кастет.       Под ногами осколки хрустят. Из темноты начинают вылазить силуэты. Сначала вроде мало, но чем ближе — тем яснее: такая же орда в центре стоит. И среди этой орды Витя сразу замечает двоих конкретно отоваренных пацанов. Их пацанов. Из восточных Люберец. Западные держат их, как трофеи.       Да. Хорошо, что Санёк с кастетом.       У Витька внутри всё сжимается, но виду он не подаёт. Тормозит в паре шагов от ребят и ждёт, когда Иуда покажется. Секунды тянутся будто вечность. И вот наконец, заправленный в спортивный костюм с золотой обшивкой, гондон вываливается вперёд с зажатой в зубах сигой.       — Хеллоу, май бразер, — усмехается Иуда, подгребая расслабленно, будто специально показывая, что он не боится. — Мы поймали этот буллщит на нашем районе. Они затирали, что на гонки пришли позырить. Ага. На гонки, а потом грохнуть кого-нибудь, — в его голосе липкий, тянущийся до омерзения сарказм. Иуда судорожно вбирает дым в лёгкие и выпускает прямо в сторону Вити.       — Они никого не трогали, — спокойно отвечает тот, секунду помариновав помятые и изнурённые лица своих парней, добавляет. — Отпусти их. Пацаны сделали выводы.       — Не, не, не, ю кидинг ми? — Иуда машет рукой, и пацаны за его спиной с ухмылками встряхивают двоих Восточных, чтоб видно было, как их отделали, что те даже не сопротивляются. — Эта шобла скиталась по нашему району, и мы культурно объяснили им, чё к чему, и сами решим, когда и куда их отпустить, андерстенд? Ты ваще правила помнишь? Ах, ну да, ты ж зелёный совсем, — мычит глухо и вновь затягивается, хотя там от сигареты уже одно название. — Слушай, а ты вообще в курсе, какие у нас правила? А то складывается ощущение, что Воха просто скинул все дела на лоха, а сам упетлял развлекаться, чтоб с этими, — и тычет окурком Вите за спину. — Остолопками дел не иметь. Ну, понять его можно.       Кто-то позади возмущённо вякает. Негромко, правда. Ещё Витя слышит, как один из пацанов кидается вперёд, а остальные его тормозят, толкая обратно.       — У нас комендантский час, — отчитывается Витя ровно. — Мы улицы патрулируем, следим за своими и чужими. На рожон не лезем, чтоб ментов не привлекать. А вы чё делаете? Людей похищаете, чтоб втихаря тут судить? И после этого ты мне будешь втирать про «правила»?       — Не сечёшь ты нихуя, Вить, — морщится Иуда и бычок швыряет куда-то не глядя. — Нам не впёрлось друг за другом следить. На наших улицах порядок. Это твои постоянно к нам шляются — за тёлками, за движухой. Может, финишед, а, Вить? Вон твои пацаны к лучшей жизни стремятся, а у нас жизнь получше всяко. Ты не тянешь, брат. Признай. Я быстро всё решу, а ты сможешь дальше в песочнице играть, как раньше, или чё ты там до всей этой движухи делал? С Вохой таскался, да? И где он щас? А, точняк, слышал тут кое-какие слухи. В Москве ошивается, да? А с кем же? С кем, Вить? С братцем твоим. А братец твой, помнится, пидор, Вить.       Он ни секунды не думает. Кулаки сами находят дорогу, как по команде «фас».       Гулкий удар прилетает в челюсть Иуде — и стадион оживает, словно встревоженный Кракен.       Тишина взрывается криками, матами и звоном металла. Боря рвёт горло, отталкивая сразу двоих. Санёк влетает в гущу с таким остервенением, будто у них тут драка на жизнь.       У Вити внутри как через мясорубку всё тянется, превращаясь в фарша из чувств. За брата обидно. На Воху злится. Иуду прямо сейчас растерзать готов — и поебать, сколько за это на зоне потом чалиться. А где-то беззаботно шастает ублюдок, что замочил двоих, и, наверняка, замочит ещё. Бонусом мать парой фраз всколыхнула прошлое. Блядский Тоха — Тошенька — всю душу вытряс, потоптался по ней и сверху уронил смачный плевок — когда не оттолкнул. А Витя повёлся. И больше не хочет думать ни о районе, ни об убийствах, ни о чём, кроме него.       С этими мыслями он тянет руку в карман, выдёргивает колонку и вминает Иуде в голову. Кранты погремушке. А Иуде — хоть бы хны.