Предъявы

      В определённый момент время будто бы замедляется, а после и вовсе останавливается.       Это всё? Вот так выглядит конец? Он уже умер, или заботливая психика решила скрасить последние мгновения коротким диафильмом из его воспоминаний? Как там говорят? Точно! Вся жизнь перед глазами. Не слишком длинная, но яркая.       Интересно, Тохе удалось оставить после себя хоть какой-то след?       Картинки сменяются, как по щелчку: детство, юность, первая влюбленность со сказочным и лаконичным именем Лейла, первый кровавый развод под носом от удара, за эту же любовь, первые чертовски захватывающие, но и чертовски неумелые повороты руля; первый нервяк перед любительским заездом, там же где-то и мать с батей без каких-то конкретных ассоциаций стоят ему улыбаются, первый долгожданный и не очень-то приятный удар иглой в кожу, портак на пальце, и первый заветный пирсинг в губе, горький вкус первой сигареты и целая палитра эмоций на знакомом лице не такого уж знакомого гопника — тоже его такой первый, но крутой опыт.       Рёв движка пускает по статичной картинке трещину, и та рассыпается ледяными осколками.       Судорожный вдох просачивается сквозь напряжённую гортань, но страха почти нет.       На его место, минуя отрицание, торги и прочее, сразу приходит смирение — потому что времени насладиться всеми стадиями ему не додали, а разводить Тоха не умеет. Вернее, умеет, но сейчас не тянет — лучше потратить последние остроты на что-то поприкольней, вроде воспоминаний. Ведь Антон прекрасно знает, за сколько секунд тачка Коли способна разогнаться до сотни. Может, если повезёт, и тот проедется по его башке сразу, Тоже даже больно не будет. Вернее, он просто не успеет ничего почувствовать.       Тоха задирает голову и пялится на Соню; хотелось бы крикнуть, что всё будет хорошо, чтоб та не боялась, но врать Тоха не умеет. Да и язык у него не повернётся, когда та так отчаянно плачет, нашёптывая его имя.       Взгляд нехотя скользит к слепящим фарам. Ну чё, дамы и господа, уже можно закрыть глаза? Конечно можно, кто ему теперь хоть что-то запретит?       Запретит? Не-а. Отвлечёт.       Визг шин и гулкий удар заставляют распахнуть зенки шире некуда, а дар речи, и так где-то по пути частично проёбанный, потеряться окончательно.       Знакомая уже волга пробивает корпус новенькой Ауди в паре метров от Тохиного лица. Теперь-то мышцы приходят в тонус. Антон сворачивается рефлекторным рывком, инстинктивно стараясь защититься.       Эта предсмертная репетиция и до боли знакомый голос бодрят круче мусоров, когда по пьяни решил обоссать пару столбов посреди столицы.       Сука. Такого ж не бывает.       Тоха ёрзает, стараясь разглядеть как можно больше. Сцена похлеще всяких марвеловских разборок. Прям тут. Перед ним. Дар речи, к слову, возвращаться не планирует.       Антон, в силу неудобного положения, видит только часть, но слышит, как даёт по съебам Коля, и как цепной псиной несётся следом за ним Витя, который… Погодите, он щас просто выпрыгнул из движущейся тачки? С ума сошёл!? А если бы что-нибудь себе сломал?! Придурок отбитый.       Сперва Антон ловит себя на мысли, что в голове уже прочёл тому лекцию о самосознании, а уже после понимает, что улыбается.       Ему и не нужно знать, чем Витя занимается, пока тот живой и следит за своими.       Голова обессилено валится на асфальт, который внезапно ощущается круче самой топовой ортопедической подушки. Так и лежит, откисает, пока над ним не зазвучит чей-то голос:       — Жив-цел-орёл?       — Порядок, — отзывается слабо и, вместо «привет» неизвестному, палит на Соньку, стараясь хоть что-то рассмотреть со своего заваленного горизонта. — Ты как? Он тебя не трогал? Ничего не сделал?       Тох, объективно, ты вот на спасателя тут сейчас меньше всего похож. Вы с Сонькой скорей «дамы в беде», но кого это ебёт? Совесть и прожигающее чувство вины мешается с беспокойством, лютой яростью и — внезапно — облегчением. Они живы.       Соня бахается на колени перед Тохой с зарёванной моськой, пока парень, что развязал её только что, возится с перетянутыми стяжками на запястьях Тохи.       — Это Лёша, мой брат, — поясняет кудряшка, утирая слезы и размазывая потёкшую тушь. Ну, ну, милая, Тоха ж не железный, такими темпами и сам заплачет. — А это Тоша, мой друг.       Парни кивают друг другу и, не сговариваясь, синхронно обмениваются косыми улыбками. А ведь Витя правду сказал — чем-то они с Лёхой схожи. Может, ухмылками? Или идентичными штангами в брови? Кто ж разберёт этот доисторический ассоциативный ряд местного розлива.       Пластик, которым Антон умудрился в мясо стереть свои запястья, пока безрезультатно пытался высвободиться, поддаётся и щёлкает. Он едва успевает сесть, опираясь на одну руку, когда ловит Соньку второй.       Теперь она самозабвенно ревёт у него на плече, плотно стискивая изувеченными руками шею. Тоха жмёт девушку ближе, шепчет что-то успокаивающее.       Сам он вряд ли расслабится, пока Витя не предстанет перед ним. Пусть помятый, пусть в крови, но, сука, живой.

***

      — Надо бы ментов вызвать, — Тоха забирает предложенную сигарету и пожимает руку ещё одному, судя по всему, другу лысого; Саньком представился. — Или тех и других? Или что вообще делать будем?       — Чё скажут, погоди, сам увидишь.       Тоха в душе не чает про вот эти их негласные, кем-то когда-то принятые, правила? Нормы? Уличные законы? Плевать. Алмазно поебать. Затягивается покрепче и молча пялится на Соню под боком у брата.       — Вы как вообще нас нашли? — никотин берёт свое — голова начинает кружиться; приходится осесть сперва на корточки, а там и жопу уронить возле чужой машины. — Офигеть, конечно, у тебя крыша, — смешок и усталая улыбка направлены кудряшке.       Сонька подхватывает, давится смущенной улыбкой и жмётся к Лёхе крепче.       — Вас обоих в больничку...       Тоха даже не успевает понять, кто из парней вкидывает столь здравую мысль, потому как синхронное с Соней «нет!» заглушает остаток фразы. Неудобно.       Ладно она за брата переживает, а вот у Тохи такой причины в кармашке не завалялось. Оправдываться приходится на ходу:       — Хочу ещё раз на этого уёбка посмотреть, чтоб получше запомнить.       Убедительно? Даже если нет, ничего лучше мозг Титова сейчас выдать не способен.