Предъявы

      К моменту, как машина останавливается, Антон едва ли не успевает задремать; чувство полного спокойствия гасит пережитый стресс и отзывается смертельной усталостью. К тому же, знакомый тяжёлый шлейф забивает ноздри и срабатывает как седативное.       Хлопок дверью служит будильником.       — Ну что, — вдруг подаёт голос Соня, и звучит это неестественно звонко. — Поездочка, конечно, та ещё. Экскурсия по аду, ага?       — Да брось, почти бизнес-класс по сравнению с Колиной, — отшучивается Тоха, поняв, что на Ауди у него отныне страшная аллергия.       Она даже смеётся коротко — сухо, как будто подавилась. Смотрит на Антона и пытается вкинуть улыбку, но она выходит кривой. Соня мнётся, и нарастающее напряжение подсказывает, что сейчас та выстрелит прямо в голову.       — Я правда… нет, не то. Я хотела у тебя кое-что спросить. Ну, кое-что важное, понимаешь? Короче, послушай, — вырывается уже другим тоном, совсем не нарочито-весёлым. — Витя же тебе, ну, нравится, да?       И та стреляет. Разрывным. В висок. Тоха нервно облизывает пересохшие губы, опускает голову и тянет уголки в неуверенной, но всё ещё автоматической улыбке.       — Это так заметно? — уточняет осторожно, стараясь понять, в какой момент спалился или вроде того; палиться же нельзя. Когда она поняла? И понял ли кто-то ещё? И что будет, если сообразят Витины дружки? С Антоном-то ладно — получать пизды ни за что почти вошло в привычку. А Витя? Нихуя ж так легко не отделается. Тоха собственными глазами видел, на что эти типы способны. — Не говори никому, ладно?       Антон поворачивается и только теперь замечает, что у Сони глаза на мокром месте.       — В общем… — она начинает рвано, словно заранее репетировала и резко обо всём позабыла. Руки у неё дрожат, пальцы сжимают ремень безопасности так, что костяшки белеют. — Ты должен знать, что у нас с Витей никогда не было отца. Вернее, у нас был отчим. — Она выдыхает смешок, почти нервный: — И он… он делал со мной кое-что. И не только со мной. И я ж не тупая, — продолжает она уже торопливо, — я вижу, что что-то у вас происходит. Между вами. Но я не хочу, чтобы ты давал ему ложную надежду, — она поднимает глаза, смотрит прямо в Тохины, и в этом взгляде отчаянная просьба. Но голос всё слабее: — И тем более не хочу, чтобы ты её потом отнял. — В конце фразы она коротко смеётся, но это нифига не смех — судорожный всхлип. Рука тянется к лицу, но она опаздывает: по щеке уже катится слеза. — Так что, пожалуйста, если ты сомневаешься. Если для тебя это просто изощрённая «месть» за какой-то косяк моего брата или эксперимента ради… пожалуйста, оставь. Оставь нас. И его оставь.       Тоха открывает рот и закрывает его обратно. Хотел ли он знать больше? Да, ещё как.       Был ли готов к чему-то такому? А вы бы были готовы на его месте?       Он впитывал каждое слово, но каждая чёртова буква, несмотря на нервные смешки и попытки Сони держаться ровно, вбиваются прямо в сердце ещё одними длинными толстенными гвоздями. Окисляются и распространяют ржавую коррозию по мягким тканям.       — Сонь, я, — он замолкает и шумно выдыхает носом. — Я... блядь. Иди сюда.       Тоха сгребает кудрявую в охапку; жмётся виском к виску и неловко поглаживает по волосам. Баш на баш. Кажется, это будет честно. Да и Соня точно заслуживает того, чтобы быть с ней откровенным.       — Это не месть. Просто я... Короче, я не знаю, как это, понимаешь? — его собственный голос звучит тихо, на гране шёпота, но в каждом своём слове Антон абсолютно уверен и предельно честен. — И я не хочу его оставлять. Хотя бы до тех пор, пока он сам меня не попросит.       Сонька дрожит в его руках, шмыгает носом и всхлипывает время от времени.       К слову, что делать в таких ситуациях, Тоха тоже не знает. Но точно знает, что может быть рядом, пока это необходимо.       Соня приходит в себя далеко не сразу. А Антон и не торопит. На них слишком многое свалилось за один вечер, а если посчитать всё в сумме — то ноша и вовсе неподъемная для её хрупких плеч.       Тоха выползает из тачки и не захлопывает дверь целиком, пуская в салон свежий воздух. Тянется за пачкой сигарет; хлопает себя по карманам, но сижки не находит. Наверняка выронил, пока Колян его тащил. Потому просто шаркает взад-вперёд, спрятав руки в карманы толстовки.       Он не подходит ко входу, ошиваясь в темноте вдоль забора. В нём что-то шевелится. Болезненно и рвано, будто все внутренние органы повреждены и кровоточат, а он, как идиот, по незнанию ещё и рыбную кость проглотил. Но это «движение» ощущается так правильно, что упустить момент — непростительная ошибка. Он должен хотя бы попытаться, чтобы точно знать, что сделал всё, что от него зависело, а не дал по тормозам и не включил заднюю.       Тоха ждёт. Терпеливо и взволнованно. И стоит знакомому силуэту вернуться к тачке, отвешивает себе смачного пинка, вот-вот не заколебавшись. Правда всё, как оно обычно бывает, не идёт по плану.       Да и планом-то это язык не поворачивается назвать.       Без лишних слов и прелюдий, Тоха хватается за ткань чужой олимпийки. Игнорирует чью-то кровь и торчащие нитки с прилипшими травинками и иголочками, тянет на себя и разворачивает, чтоб сцепить руки за спиной.       Крепко-крепко, точно его в любую секунду отнимут.       — Молчи, понял? Ничего не говори, — почти шипит где-то над колючей головой, прежде чем наклониться ниже и уткнутся лбом в плечо; плевать на всё, ему это жизненно необходимо, как вода, как кислород. — Я думал, что сдохну сегодня. И мне не было так стрёмно, чем тогда, когда я подумал, что сдохнуть можешь ты.