Предъявы

      Титов почти успел свыкнуться с мыслью о неминуемом проигрыше; один раз выиграл, один — проиграл. Баланс, мать его. Только кинутая Витей машина сбивает с толку.       «Как мудак припарковался», — мысленно ворчит Тоха. Да мастер-классом по парковке себя не утруждает; криво-косо загоняет волгу на свободное место, знатно повозившись с расходом в миллиметрах от борта. Проверяет окна, цепляет сиги, одним словом — не торопится. А зря. Витя срывается с места так неожиданно, что Антон чуть ли не роняет челюсть на асфальт, только сейчас догоняя, что это не конец.       Вот же мудень хитрожопый.       Он стартует с задержкой в пару секунд. Пиликает ключом и вновь дёргает только что закрывшуюся дверь.       — Читер! — кидает куда-то вверх, слегка переваливаясь корпусом через перила.       Последний шанс. Тоха перескакивает через ступеньку, точно нашкодил и сбегает от праздничной распаковки коробки пиздюлей. Цепляется за перила рывками и хватает воздух ртом, на время уговаривая себя забыть о трудностях с дыханием и лёгкой дезориентацией в пространстве.       Последний.       Давай.       Тоха перехватывает Витю на площадке. Рефлексы поддаются азарту; цепкие пальцы цепляются за ткань на спине, тянут к себе. Он отвлекается и допускает ошибку: путается в собственных шнурках и, удобнее зацепившись за Витю, с размаха влетает в полотно входной двери, отзываясь по всей лестнице эхом из смятого «блядь» и оглушительного грохота.       — Я первый, — выдыхает весело, но почти шёпотом.       Почему-то в этом доме бесперебойно у Тохи работает только закон подлости и пара розеток. Не дай бог его «любимый» сосед станет свидетелем этой сцены.       Тоха суетливо пихает ключ в замочную скважину, прилагает усилия, выкручивая пару оборотов, и запускает Витю внутрь, перед тем как заскочить самому.       Как только дверь захлопывается и яркий жёлтый свет подъезда, умещавшийся в диффузную полоску на полу, пропадает, Витя оборачивается. В коридоре темно, а всё равно всё видно из-за того, что Тоха не вырубил электричество где-то внутри перед выходом.       Теперь можно не бежать, не палиться и не думать о том, что в этом мире существует кто-то ещё.       Тоха прижимается плечом к холодной стене и выдыхает. Он не замечает, что улыбка все ещё терзает его губы.       На мгновение прикрывает глаза — глубоко выдыхает — взгляд роняет на пострадавшее колено Вити и скользит вверх; по бедру к животу и дальше к лицу. Медленно вдыхает. Эта хуйня никогда ему не помогала в нужный момент, но отчего-то Тоха продолжает терзать дыхательную практику снова и снова.       — Ты мне, кстати, должен, — выдыхает воздух будто кусками. Запыхался. А всё равно россыпь веснушек на чужих щеках гипнотизирует, даже если от беготни кружится голова. — Знай, там проценты накапали.       Тоха уверен, что вот теперь-то ничего не может пойти наперекосяк. Даже блядский звонок не сумеет вмешаться своим чёртовым пиликаньем.       Витя молчит где-то несколько секунд, прежде чем за его долгим вдумчивым взглядом следует ответ:       — Ты мне, кстати, — он делает ещё несколько шагов навстречу Тохе и тянет руку к его шее. Единственному участку кожи, что, навскидку, минуют побои. — Нравишься, — низко и приглушённо срывается с губ, вминаясь в Тохины. Он слышит удар собственного сердца так громко, будто его подключили к усилку. Только один. Следом — мучительно долгие секунды задержки.       Витя ботинком пихает Тохин кроссовок, требуя развести ноги, наклониться, присесть, согнуться — и Тоха шаркает по ковру, податливо сгибаясь.       Почти осязаемая паутина удовольствия тянется от растрепанной макушки и до самых щиколоток.       Витя языком плетётся по его губам, прокручивая колечки, скользит внутрь — и губы Тохи на автомате расходятся. Осторожность трещит по швам. Витя чуть ли не загнанным рычит в поцелуй, а у Тохи руки дрожат от желания.       Его ведёт. И надломленный хребет самоконтроля играет против своего хозяина; Антон давит на выбритый затылок без розовых соплей и церемоний, в противовес Витиной нежности и аккуратности. Хватается за его плечо, иначе, без опоры у него просто согнутся колени, а он и не заметит. Как не замечает и того, что буквально плавится и течёт под осторожными прикосновениями и ласковыми поцелуями. Перехватывает каждый, пренебрегая воздухом, который выпускает рвано и несдержанно.       Витя отрывается, чтобы Тоху добить:       — Даже не понимаешь, как сильно, — и снова прячет это в поцелуе, не давая шанса ответить.       Равновесие утеряно, почва выбита из-под ног. Можете считать это взмахом белых флагов, если угодно. Тоха неразборчиво мычит, вылизывая в несдержанных ласках чужой рот, даже пирсой задевает почти трепетно. Понимает. Он всё прекрасно понимает. Ещё с момента, как дрожащими руками вбивал короткое сообщение. С момента, как жалко пытался наскрести хоть какие-то оправдания в противовес уверенному Колиному гону. Понимает. К собственному ужасу, понимает так чётко, что оправдываться больше смысла нет. Из этой трясины бы выбираться, бежать без оглядки, но Тоха в этот омут с головой и с разбега. Без шанса на спасения. В этом он весь. Никаких полумер. Всё или ничего.       По телу разливается тягучее тепло; приятно и болезненно давит, крутит, щекочет. И все свои чувства Тоха вкладывает в движения ледяных пальцев. Вплоть до момента, пока лысый не соскальзывает губами с его подбородка.       Тоха облизывается и не отводит растерянного взгляда от лица напротив. Тоха трезв. Даже слишком. А ведёт его так, будто вместо крови по жилам разлили чистый спирт.       — Пойдёт? Это с процентами, — глухо роняет Витя, а в глаза не смотрит.       — Мало, — выдавливает из себя Тоха, различая вспыхнувшие уши и скулы на лице напротив; это он тоже понимает предельно ясно: достаточно никогда не будет. С этой зависимостью Тоха бороться отказывается. Он подсел. Плотно и насовсем.       Сильней, чем на гонки.