Предъявы

      Витя отпускает его и нетерпеливо отбивает свои же ботинки друг об друга, стягивая те нахрен. В темноте нашаривает Тохину руку, сжимает кисть своей перебинтованной ладонью и тянет в комнату, вновь почувствовав себя хозяином этих мест.       Рыщет взглядом по всем дверям, кажется, даже чувствует прикосновение спиной.       Вздрагивает на всякий случай, ну, мало ли не кажется. Так-то он вообще сейчас сам не свой и себе же не доверяет.       Довольно быстро он находит нужную комнату и пихает дверь, щёлкает по кнопке и врубает паршивый тусклый свет в ванной. Ну и разруха, конечно. Тут даже хуже, чем у Сани дома. А хуже, чем у Сани дома, быть не может, потому что там за всю жизнь только мужики да чучела водились.       — Раздевайся, — бросает Витя и уже сам закидывает руки за плечи, тянет со спины воротник, вытряхиваясь из футболки. Шмотка летит на пол. Дальше носки в ту же кучу. На спортивках Витёк стопорится на секунду, хотя пальцами уже резинку поддел. Смотрит вниз хмуро, прекрасно осознавая, что если из трусов выпрыгнет, то засветит эрекцию.       А. Блядь. Похуй.       Он резко снимает с себя остатки и, не оборачиваясь, залезает в ванну. Но шторку дёргает, срам прикрывая. Берёт лейку и опускается на корты, прижимаясь грудью к коленям. Потом уж врубает воду, первым делом поливая башку. Но в этот раз не холодной. Всё равно ему больше ничего не поможет остыть.       Осознание брошенных им фраз догоняет только сейчас. И просто уничтожает в дребезги всё былое, чем он жил. Потому что Витя ничего об этом не знает толком — сказанул чисто на инстинктах. Просто почувствовал и, вместо того, чтобы привычно скрыть, обнажил.       И это оказалось так легко. Но так, сука, стрёмно.       Витя вздрагивает и каменеет, когда чувствует шевеление позади. Ванна грохочет от прибавившегося в ней веса.       Он опускает лейку ниже — забрызгивая себе плечи. Стыдно — пиздец. Но Тохино приземление сглаживает поселившееся во всей Витиной фигуре напряжение. Он залез — и это уже ответ. Грудью жмётся к спине, побуждая Витю бестолково жмуриться от этой непозволительной, но такой желанной близости.       — От этих следов куда больнее, чем от тех, что оставили мне, — шум воды почти перекрывает Тохин шёпот. — И не вздумай врать, что всё в порядке.       Холодные ладони скользят по коже, обжигают сильнее кипятка, будто бы рассыпаясь в сочувствии. Витя сжимает лейку с такой силой, что металл вот-вот расколется вместе с ним самим. Он чувствует на шее губы, у бёдер — ноги, а у поясницы — притирающийся стояк.       Пытается отвлечься, наклоняется вперёд, чтобы хоть как-то сбить волну пронёсшейся по хребту дрожи. Вода хлещет по плитке — весь Витин мир в этих прикосновениях.       Он хочет донести до Тохи то, что чувствует, то, что ляпнул там, в прихожей.       И есть лишь один способ, который Вите хорошо известен.       Он резко выдыхает, головой откидывается назад, едва не врезаясь в чужую челюсть. Голос рвётся хриплый, срывающийся:       — Я, вроде, последний пришёл, — явно игнорируя чужое беспокойство по поводу своего самочувствия. Виском катится по Тохиному плечу, отворачивая голову и ноги вытягивая, оттесняя Тоху в самый конец ванны. — Значит, проиграл.       Руку перебрасывает через бортик, шарит по полу в поисках брошенных треников. Находит быстрей, чем успевает передумать, и задирает шмотку — рыщет в кармане, вытягивая презик. Дальше в пасть тянет, цепляясь зубами за глянцевый край, и вскрывает упаковку. Он ничего не говорит. Не объясняет. Просто сотрясающимися руками дербанит, пока не слетит надорванный контур. А дальше — Тоху за запястье крепко сжимает, уложив лейку себе на ногу так, чтоб вода во все стороны не брызгала, и сцеживает всю смазку на его пальцы. Даже презик выжимает, чтоб растянуть по его фаланге.       Он же нихуя не знает. Может, с девчонкой и пробовал, но с пацаном-то оно иначе. Может, ему вообще противно будет, и он одумается. Может… ещё очень много «может», но пока Тоха безропотно поддается каждому движению, Витя его ладонь опускает вниз с натянутой уверенностью, направляя себе между ног, не к члену, который даже на случайное прикосновение отзывается, а ещё ниже.       Сам башку откидывает и носом в Тохину шею прячется, лишь бы самому нихуя не видеть. Традиционное:       — Посмотришь — убью, — разбивается о пульсирующую жилу. — И если мерзко станет — ничего не говори. Просто съеби.       — Заткнись, а, — у Тохи голос немного дрожит. — И скажи, если я сделаю что-то не так, понял? — он как будто вообще последнюю часть Витиных объяснений прослушал. — Или если больно будет.       Сказать, если больно будет, и если не так что-то сделает... таких возможностей раньше Вите не предоставляли — а тут прямо-таки вип-обслуживание. С комфортом в холодной чугунной ванне.       Он в лейку впивается и рукой дёргает, заливая водой разъехавшиеся ноги, когда Тоха пальцем скользит между булок.       — Расслабься, — прилетает на ухо.       Блядь, легко сказать. Пусть сам попробует. Обязательно попробует — шепчет где-то в подсознанке.       Витя его натренирует, прям как его однажды. Только не так. Он знает, как не надо. А потому учить будет так, как хотел бы быть научен сам.       Стоит фаланге едва толкнуться в мышцы, Витя весь рефлекторно сжимается, затем медленно выдыхает и реально пробует расслабиться. Под градом поцелуев, стелящимся вдоль шеи, почти получается перестать стирать друг об друга зубы. Колено ноет. Сердце спотыкается. А внутри растекается неприязнь и находит выход через судорожный и протяжный выдох, когда внутрь проскальзывает палец. Тоха очень нежный. С непривычки Витя ждёт подвоха — удара — ритмичных жёстких толчков и другого не очень-то приятного дерьма, из-за которого сквозь боль пробьётся кайф. Но этого нет. Есть только кайф. И это ужасает сильнее, чем хорошо знакомое насилие.       Кажется Витя, испытав однажды, решил наказать себя посмертно, исключив из жизни кайф навечно, оставив только насилие.       Но жуткие флешбеки зализывают, прогоняя штангой по контору уха, и так до самого Витиного мозга, кажется, пока пальцы растягивают методично, со вкусом. И Витя позорно обваливается в руках у наглого говнюка с длинными, блядь, до дрожи пальцами.       Лейка выскальзывает и гремит по днищу, брызгая вверх фонтаном. Витя, шумно дыша и почти растекаясь, быстро разматывает долбаный бинт со своей левой руки, которой нетерпеливо скользит по Тохиной ляжке, как только высвобождается.       Каждый дюйм его кожи хочет ощутить. И особенно ту часть, что чудом не проскальзывает ему под крестец.       Витя мажет ладонью себе за спину, не отрываясь от Тохиной ноги, и кончиками пальцев скользит по всей длине трущегося о поясницу члена. Сам прогибается, случайно насаживаясь на пальцы глубже и с коротким резким стоном падает башкой обратно на плечо. Губы кусает до крови, разминая Тоху в кулаке. Беспомощно скользит пятками по влажной поверхности ванны, пытаясь дотянуться до Тохиной шеи, и со второго раза у него даже получается — звонкий поцелуй сменяется вполне реальным клацаньем зубов, где уже через пару секунд у Тохи красуется отпечаток Витиных резцов. И несколько протяжных стонов летят туда же.       Дрочит он Тохе почти как самому себе — с неебаться каким усердием, то работая кулаком, то прогоняя одними кончиками пальцев по одной стороне, чтоб соскочить, дать стояку опуститься, опасно скользнув себе под копчик, а после смять головку. У него такой внушительный стояк, что им можно недоотпавшие керамические пазлы на стене вместо молотка снять.       У Вити, вообще-то, тоже. Хотя его спереди даже не трогали. И это позор, хлеще тайны со сладостями.       Но Тоха не морщится, не вынимает пальцы, не отворачивается и не уходит — а потому Вите кажется, что можно и не прятаться, и не молчать тоже можно, когда ему вскользь заряжают по простате. Он чудом не скулит, сгребая Тоху за шею сзади. Стыдно. Ужасно стыдно, но Витя просит ещё, выдыхая короткое и сдавленное «бля».       Приятно, сука, до чёртиков. От каждого короткого движения. Так приятно, что Витя хочет отплатить тем же и прямо сейчас, но Тоха снова штурмует его шёпотом:       — Могу второй, Вить?       И снова по плечам стелются мурашки, разбегаясь водопадом вместе с брызгами по коже. Несмотря на нежелание, на лютое нежелание сотрудничать, Витя скупо кивает башкой, маскируя это движение скорее под дрожь, чем одобрение.       Дальше всё как в ебучем тумане. Тоха копошится. Витя слегка медлит, явно загнанный в тупик и до ужаса смущённый. Подтягивается к бортику и наваливается на него локтями, чутка отклеивая зад от холодной мокрой поверхности ванной.       Он неуверенно прогибает спину под давлением ладони, почти ложится грудью на край ванной и задерживает дыхание, когда по ложбинке скользит второй.       Витя замирает, но не отдёргивается, выдерживая первичное давление — пока пальцы не протискиваются дальше — вышибая из Вити остатки всего сраного пацанского духа, или что там вообще они вышибают... уже так похуй.       Лейка гремит, стоит по ней случайно зарядить ногой. Вода хлещет по лицу, глазам, затекает в рот, стоит разомкнуть губы на очередном протяжном выдохе.       Он сползает и стукается лобешником о бортик, пока тело сотрясает. Каждый укус на загривке, каждый поцелуй на спине, и каждый выдох рядом с ухом из прошлого — горит на Витиной коже пожаром.       Тоха заползает внутрь медленно, и от этого Витю переёбывает.       Он даже не прикасается к своему члену, низко стонет от первого осторожного толчка и как придурок кончает, стоит Тохе погладить его по бедру.       В башке множится протяжный гул. Но он остаётся в сознании, даже когда толчки начинают нарастать и набатом прибавлять к уже испытанного кайфу кайф покруче.       Витя молиться готов, чтобы Тоха не заметил, что он кончил. И ещё сверху молиться, чтобы член у него снова не встал от того, как в нём разводят и поджимают пальцы.       Всё-таки годы воздержания берут своё.       И чем дальше, тем меньше сил. А чем глубже — тем больше хочется словить ещё один оргазм. Так что как только пальцы выскальзывают, он выдыхает почти облегчённо.       Чувствует поясницей движение руки позади, а следом и то, как Тоха кончает.       Витя падает подбородком на бортик, будто обесточенный. Плечи трясёт от остывающего жара, дыхание рваное, губы искусаны в кровь. Вода шумит, заливает глаза, но он даже не дёргается. Только слушает, как Тоха тяжело выдыхает позади, и от этого всё внутри замирает.       Он тоже кончил. Сука, блядь... сука.       Мозг отказывается верить, что это всё. Внутри зудит, требуя продолжения, а сил нет вообще. И боль никуда не делась, хоть и померкла в процессе, сжавшись до объёмов царапины.       Медленно отклеившись, он протягивает руку и подхватывает лейку, сразу, без раздумий, направляя ту себе за спину и выстреливая Тохе в лицо неукротимым потоком.       — Мразота, — сипло давит Витя, немного подержав так, а затем перенаправив душ и уже свою морду споласкивая. Больше он ничего не говорит, быстро и беспощадно смывая наваждение вместе с потом, грязью и кровью. Всё нахуй. Всё в слив.