Предъявы

      Тоха шустро печатает сообщение Соньке, прекрасно понимая, что она — единственный человек, которому он сможет довериться. Единственный, кто знает всё и даже больше.

Контакт: Кудряшка

Смс: Сможем сегодня встретиться?

      Наверное, окажись Тоха на месте Вити, он бы повёл себя так же. Молчаливая злость и импульсивность — уместное явление, пусть собственная ярость и не даёт сейчас осознать это чётко и ясно. Антон, к сожалению, отходчивый. Может даже слишком. Лысый только успел скрыться за пределами гаража, а паскудный укол совести уже всажен в мышцу с размаха. Бля. Зря он так. Наверняка ж у Вити в голове хаоса не меньше. Да и Соня, блин, нахрена вообще ему всё это рассказала? Не знай Тоха всего, может быть сейчас бы не таким козлом себя чувствовал.       Многочисленное «а если» скатывается уродливым клубком. Точно снежный ком, запущенный с горки, увеличивается в объёмах в геометрической прогрессии, и катится-катится-катится. Ещё чуть-чуть — засыпет Титова к чертовой матери. Хотя, может, поможет остудить пыл и принять верное решение. Может, он всё-таки должен извиниться? Да, наверное.       Тоха вскидывает голову. Жмурится крепко-крепко, пока перед глазами не замелькают цветные пятнышки, и от смешанной безнадёги и чувства вины, хлопает по железу, заставляя любимую ласточку пружинисто покачнуться. Смешно, конечно, но и за это ему позже будет стыдно. Тоха ведь над собственной тачкой трясется, как над родной дочуркой.       Телефон, спрятанный в кармане, отвлекает вибрацией по бедру и коротким звуковыми сигналом. Но Тоха не успевает его достать; Витя стремительно приближается. Так же стремительно Антон напрягается, а брови его съезжаются к переносице. Неужели где-то накосячил? Да нет, он тыщу раз подобное чинил. Смог бы несчастную приору на детали разобрать с закрытыми глазами и не ошибиться. На мгновение мелькает мысль, что дело не в машине, а задетое эго Вити недоговорило. Челюсть заранее начинает ныть; с такой рожей только в ебало бить и идут.       Бинго, блядь!       Кажется, Антон даже мысленно подготовиться успевает к внеплановому рандеву с чужим кулаком. Он отступает под натиском, по инерции хватается за чужие запястья, чтоб не завалиться, споткнувшись о разбросанное барахло, и даже готовится зажмуриться, но…       На долю секунды мир снова переворачивается. Все внутренности бахают сальтуху и, кажется, не встают обратно. Тоха не задумывается ни на мгновение, когда с тем же отчаянием сминает чужие губы своими. Витя в таких делах явно не оратор, да и Антон красноречием блещет по большим церковным праздникам. Действия всегда яснее слов. Особенно, когда дело касается Вити. Это Тоха выцарапал внутри себя, как один из заветов. Ещё тогда, когда обоссанным котенком потерялся в чужой нежности. Не умеет лысый говорить, ну и не надо. Главное, что Тоха научился его чувствовать.       Или не научился.       Железки гремят под ногами, обозначая каждый их шаг. Антону даже смотреть не нужно, куда его толкают; разбросанный инвентарь служит ориентиром.       Он заваливается в знакомый салон, жмурясь от жжения небольшого шва на затылке, которым Тоха ударяется о сидение. Руки сами тянутся к бритой башке, а где-то на задворках сознания мелькает до дурного смешная сценка из какого-то фильма, где главные герои мирятся на осколках учинённого скандала. Это значит, что?..       От этих мыслей у Тохи вспыхивают кончики ушей, а губы сжимаются в тонкую напряженную нить, выдавая его с потрохами. Что он должен делать? Он ведь… Они ведь… От желания спрятать лицо за воротником футболки удерживает только чудо, чужой голос и залитый до самых краёв бешенством взгляд.       Кажется, они смотрели разные фильмы.       Витя что-то говорит. Но смысл чужих фраз доходит до Антона будто бы с задержкой.       Синяк? Выбирай? Больничка? Надо собраться. Манипуляции Вити всё больше напоминают подлянку или грязную уловку. И как, блядь, прикажете выхватить из этого суть, когда собственное тело идёт вразвалочку на поводу у каждого прикосновения, игнорируя сигналы мозга? От каждого, даже грубого, касания, от затылка стекает жгучее желание, и каждая мышца и нерв начинают жить своей жизнью. Антон, блядь, соберись! Ты ж не подросток в пубертате! Хотя именно так Тоха себя и ощущает, когда Витя чуть ближе метра от него. Пока пялится на дурацкие веснушки и сбитые костяшки, которые хочется прижимать к губам, пока упивается чужим запахом, податливо ёрзая под ним, пока… Блядь!       Мудак в пару движений из Тохи все мысли вышибает, заставляя в принципе забыть о способности размышлять, когда жмётся пахом в зад. О чём вообще говорить? Тоха в него вляпался слишком прочно, чтобы инстинкты работали слаженно, а критическое мышление не рассыпалось в труху.       Тоха не успевает ни начать, ни закончить, когда все слова обращаются серной кислотой и разъедают горло до пузыристых ожогов.       Что он сейчас сказал?…       Послышалось ведь? Да? Тоха просто перенервничал и перестал различать человеческую речь?       Лучше бы он действительно перестал её различать. Витя плюётся словами, а у Антона под кожей будто змеиное гнездо расползлось. Словно холодные, скользкие твари заползли в каждую артерию и гуляют где-то внутри, едва ли не заставляя перекоситься от мерзких ощущений.       Что он, блядь, только что сказал?       Непонимание и отвращение отзываются кислым приступом тошноты, а перепачканный маслом комбез кажется куда чище, чем сам Тоха. Он теряется, лежит притихший.       Это же не Витя. Не тот, кто говорил ему что-то о «нравишься» и «не знаешь как сильно». Такого просто не может быть. Может, Титов уснул на смене, пока ждал владельца приоры и весь этот бред просто последствия пережитого стресса и вполне объяснимых страхов? Он бы даже ущипнул себя, чтоб проверить теорию, да слишком отчетливо различает, как вжимается в него чужой стояк.       — Может и успел, — слетает на автомате, отключая разум от речевого. — Расстроишься, что не будешь первым?       Он не хотел. Ничего из сказанного не хотел говорить. Нервная система, как бы отчаянно Антон ни пытался оправдать выходку Вити в своей голове, просто не справилась. Подрубила режим урода без инстинктов самосохранения и чувства сожаления, которое сожрёт Титова с говном и не подавится.       Тут бы прикусить язык и взять себя в руки, но нет. Защитный механизм, о котором Антон и не догадывался, топит на железных принципах. Заставляет нести то, что Тоха не сказал бы даже будучи угашенным в хлам. Желание причинить ту же боль в моменте кажется справедливым. Остальное тонет в пучине обиды и злости. Витя же не простит его. Он сам себя не простит. Но остановить поток желчи просто не выходит, это что-то на уровне рефлексов.       — Давай! — вместо правильного пнуть посильнее и настоять на больнице, Тоха лишь подначивая дёргает коленом, буквально выкрикивая. — Заодно расскажу, у кого из вас больше!       Он приподнимается на локтях, бренчит брелками и дёрганными движениями освобождает руки от рукавов комбеза. Сползает чуть ниже, намеренно впечатываясь в чужой член, и провокационно дёргает бёдрами, пусть даже сам не в курсе, что это и как.       — Ну? Что застыл? Мне ж похуй, с кем в койку прыгать, — не унимается, сцеживая каждое слово, будто яд. — И чего только сосед? С тем полудурком на трассе я тоже зажёг. Или даже с двумя — не помню, головой, видать, сильно приложился.       Его улыбка — язвенный нарыв. Внутри мешается боль и отчаяние. Убойный коктейль. Тоха и сам уже не понимает, чего хочет этим добиться. Бросается фразами-ножами, то и дело ловя каждое рикошетом.       — А может и вовсе перед всеми твоими друганами ноги успел раздвинуть. Не зря ж они меня пидором считают, а?