Предъявы

      От встречного рывка он впечатывается плотней, но то, из-за чего в штанах всё вздыбилось, стремительно сходит на нет. Витя вслушивается в каждое произнесённое слово. Тоха, сука, на них не скупится. Из него как из пушки летят снаряды, что дробят башню на децибелы. А Витя уже не усваивает. Лишь кулак сжимает, но так и застывает с этим напряжением на месте.       Ага, да, точно, он всем дал, по кругу, с невъебенным кайфом.       Это ж неправда.       И Витя в курсе. Но почему-то вмазать Тохе хочется лишь сильнее, и почему-то от того, что тот не вмазал ему, как-то на душе паскудно.       — Иди нахуй, — выплёвывает, резко и небрежно сбрасывая с себя чужие конечности. Витя отдёргивается, пятится назад, вздрагивает, когда сталкивается с тележкой позади, и та со скрипом отъезжает. Быстро оглядывается, затем снова на Тоху поворачивается.       Смотрит где-то несколько секунд, пока внутри оскорбления и оправдания в истерическом припадке сменяют друг друга и, не сказав больше ничего, срывается с места, уходя прочь.       Он возвращается в приору, всю дорогу гонит — выжав газ и заточив внутри себя ебучий Армагеддон. Всё там обваливается. Полыхает. А Витя беззвучно едет, крепко сжимая руль.       Во дворе тормозит и паркуется паршиво, скользнув подвеской по штырю рядом с бордюром. Выбирается из машины. Захлопывает дверь. Закрывает тачку. Как шарнирный, неживой, тяжёлыми шагами штурмует лестницу. На автомате тянет руку в карман и кидает взгляд в телефон только сейчас. На экране тринадцать пропущенных от Сони.       Ключ дрожит в замке. Витя будто впервые видит эту дверь. И всё равно поворачивает железку, плечом толкая створку.       Внутри тишина такая, что звенит в ушах, и Витя слышит только свой надрывный вдох. Закрывает дверь ногой, и застывает в прихожей.       — О, явился, — выглядывает из ванной Лёха.       Витя на него смотрит, но взгляд ни на чём не может зацепиться. Внутри что-то рвётся. Грудь стягивает так, будто на неё положили плиту.       — Соня тебе звонила, хотела, чтобы ты её подбросил, а то Воха… — слова за шумом как-то рассеиваются. Витя тупо смотрит на Лёху, выбравшегося в коридор, и на его шевелящиеся губы. Смотрит до тех пор, пока Витю не сносит.       Он вжимается спиной в дверь и медленно оседает вниз. Пытается вдохнуть глубже, а воздух будто застревает в горле, не проходит глубже.       — Вить?       Он хрипит, хватаясь ладонью за грудь, ногтями впивается в футболку.       Пальцы трясутся так, что он роняет телефон, тот падает на пол и мигает экраном, а там это ебучее «тринадцать пропущенных от контакта Соня». Витя отворачивается, зажмуривает глаза, но мерцание всё равно пробивается сквозь веки.       Он вёл себя с ним, как отчим. Это становится последней каплей.       Сердце ужасающе грохочет в груди, ладони все мокрые и холодные, тело тоже мокрое и дрожит, как при ознобе. Кажется, что он сейчас просто кончится — отъедет и не воскреснет.       — Блядь, Вить, что такое? — Лёхин встревоженный голос в этот раз звучит совсем близко. Тот хватается за Витины плечи и пытается заглянуть в глаза, пока Витя давится воздухом, хватая его ртом как рыба на берегу. Он упирается ладонями в пол, пробует заставить себя подняться. Но ноги не слушаются. Тело его предаёт. И Лёха этому подыгрывает, толкая его обратно.       — Всё, тихо, не дёргайся. Ты меня слышишь? Воды тебе принести?       Витя отчаянно трясёт головой, скитаясь взглядом по коридору. Если он сейчас не соберётся — может быть, кто-то умрёт, может быть — и сам Витя. В эту кашу из пиздеца просачивается Тохин голос, всё остальное валится на Витю следом градом. Он просто не вывозит. Нихуя не успевает. Ни черта не может разрулить.       — Дыши, — настойчиво произносит Лёха, дёрнув Витино лицо вверх и заставляя посмотреть на себя. — Медленно, не спеши, скоро отпустит. Давай вместе, вдох, выдох. Задержи немного, не торопись, блядь, Вить, никуда ты не опаздываешь. Ещё разок. Вдох…       — Я не хочу, — перебивает Витя просевшим голосом.       — Да поебать мне, что ты там не хочешь, делай давай.       — Я не хочу, — повторяет снова, скатываясь в истошный шёпот, — держать район не хочу, — последнее давит сквозь зубы так, что сам едва слышит. Но в квартире тихо. Даже тиканье часов с кухни не уловить. Только Витино сорвавшееся дыхание и его же безумное сердцебиение, которое вот-вот остановится.

***

      Витя даже точно сказать не может, сколько времени проходит с того момента, как его Лёха дотаскивает до комнаты и оставляет лежать на кровати, милосердно вручив полную пачку своих безвкусных Мальборо. Вообще-то это сигареты Вохи, но у них с Лёхой в какой-то момент всё стало общее. Даже одежда. И запах этот.       Он жадно затягивается. Слышит треск папиросной бумаги в застывшей тишине и непроглядной темноте. Иногда она подсвечивается одной искрой кончика сигареты, но тоже гаснет, как и всё хорошее, что в этой квартире возникало.       Мысли потихоньку отходят куда-то далеко — ещё бы, Лёха метнулся до аптеки и влил в Витю чуть меньше половины пузырька валерьянки. Теперь Витя как пришибленный. Тупо пялится в стену. Гоняет лениво носком метафорического ботинка одну мысль за другой.       Сначала попинает Пашину хуйню. Затем западную. Затем свою собственную.       Вите рефлексия никогда особо не давалась. Он не из тех людей, что любят ковыряться в себе. Он просто что-то чувствует — и это ему мешает. Приятней не чувствовать вообще. Так безопасней. Для всех.       Объяснить, что внутри неприятно жжётся — не может. Вернее, может, но не хочет. Ему нужен кто-то, кто способен ненавязчиво направить. Задавать вопросы без осуждений, подводя к выводу через островки — даже если Витя всё сам знает. Он просто… блядь.       Просто не хочет верить, что ему не хватило сил.       Просто не хочет верить, что всё просрал.       Просто не хочет верить, что это Тоха.       Ладно бы какой-то другой пацан, но Тоха… он с Витей безотказный. И это как самозабвенно пихать башку под пресс, на котором нет кнопки «стоп» — самоубийство, короче.       Ещё и хуйни ему наговорил.       — Сука, — обречённо, даже как-то лениво выдыхает вместе с дымом, топя окурок в заполненном до краёв стакане.       Дверь в комнату резко распахивается.       — Воха, стой, — тараторит Лёха.       Свет безжалостно бьёт по глазам. Витя даже не дёргается, наблюдая за тем, как Воха, тяжело ступая, подходит к его койке.       — Да твою мать! Терминатор хуев! — Лёха толкает его в плечо и мельтешит поблизости, сам какой-то нервный, видать, беспокоится.       Нависнув над Витей в знакомом ему амплуа внушительного владельца восточных Люберец, Воха просто стоит и молчаливо всматривается в Витино лицо. И воздух сразу будто тяжелей становится.       — Ну чё?       Фраза короткая, но от неё в комнате ещё теснее будто бы становится. Витя бесшумно сглатывает в ожидании любой хуйни. Мало ли что там Воха себе надумал, может он вообще в нём разочаруется после такого признания. У них ведь с Лёхой всё общее. И когда Витя признавался — уже знал, что Воха будет в курсе. А когда — лишь вопрос времени. И вот, время настало.       — Живой, — негромко отсчитывается Витя.       — Вижу, — Воха медленно кивает башкой. Лицо у него бледное и заёбанное, явно за последние дни перевидал всякой неприятной дичи. Так ему ещё и с ней разбираться пришлось. Витьку-то он пожалел. А он взял и так всех «осчастливил». — Не хочешь с районом возиться, да?       Помолчав, долго помолчав, Витя хрипит:       — Не хочу.       — Лёх, выйди.       — Воха…       — Да выйди, — настаивает Воха, но без нервяка, спокойно так. — Мы просто поболтаем. С глазу на глаз.       Лёха что-то лепечет, взглядом скачет от одного к другому, но в конце концов неохотя выходит. Воха усаживается на край кровати и облокачивается на колени.       — Думаешь, мне когда-то хотелось? — Голос у него спокойный, но в нём сталь под глухим ворчанием, как в моторе, что гудит без остановки. — Я тоже мечтал послать всё нахуй. На три буквы. Сказать: «пусть кто-то другой разгребает эту вашу хуйню». Только, блядь, кто-то другой не появился. И не появится.       Пальцами Витя привычно щёлкает зажигалкой — пока не вспыхнет огонёк. Он даже не курит сейчас, просто держит пламя перед собой, как будто проверяет, не дрожит ли рука.       — Понимаешь, Вить, никто человека не заставит. Не хочешь — уходишь, поговнятся месяцок и забудут. У нас так три мужика до моего прихода сделали, и ничё, живут себе припеваючи в другом районе. Никто даже их имён не помнит. Но ты же не такой, Вить. Ты другой. Ты тут вырос. И если ты сейчас свалишь, то это тебя не освободит. А если всё-таки свалишь, всё, что у тебя сейчас есть, всё, что мы вместе строили — завтра разорвут на куски. И держать в руках уже будет нечего.       Он замолкает, глядя куда-то мимо.       — Я тебя не упрекаю, — продолжает Воха тихо, даже устало. — Ты пацан хороший. Но серьёзное решение за один день не принимают, а я здесь чисто поведать тебе о рисках. Потому что я… уж точно по району скучаю. Но жизнь мне новая по кайфу. Потому что у меня есть Лёха. И ради него я б не только от Люберец отказался, а вообще б с планеты выселился.       — Фу, — морщит нос Витя и отводит взгляд, но в груди будто становится поспокойней.       А Воха, как вкопанный, сидит рядом и просто молчит. Ну, недолго.       — Ты подумай. Уходить — нормально. Но не в момент, когда ты нужен больше всего. А так — твоя жизнь, твои правила, и вот эта вся хуйня, — на последних словах Воха поднимается с кряхтением. — Я помогу разрулить вот это всё, а там сам решай, как поступишь. Главное с плеча не руби, потому что потом жалеть будешь.       Он оборачивается, в приободряющем жесте кивая Вите башкой. Тот молча смотрит на него в ответ и, в конце концов наглядевшись, Воха просто движет на выход. Только вот тормозит у двери, когда Витя снова подаёт голос:       — Если бы ты остался с Лёхой на районе, у вас бы… ну, сложилось или нет?       Воха даже не оглядывается, честно, с тоскливой обречённостью отвечая:       — Конечно нет. Мы же «пидоры», — после чего уходит.

***

      Он кинул ей смс полчаса назад, а она только сейчас ответила.       Витя всматривается в три смайлика — все злые. Следом за его вопросом «всё в порядке?» — её ещё более говняный ответ: «Я в порядке, придурок».       Пиздец. Отвечает точно Сонька. Ну, хотя бы в порядке.       С этими мыслями Витя выключает телефон и пихает его под подушку. Сам переворачивается на бок и всматривается в темноту.       После того, как Воха свалил, никто к нему в комнату не заходил. Голубки уединились в комнате матери. Витя бы там даже под страхом смерти не стал спать после всего того, что в этой комнате периодически случалось… с ними. Когда мать уезжала на вахту. А вот у Лёхи с этим проблем нет. На Лёху всё это дерьмо не распространялось. Он-то настоящий сын своего отца, в отличие от Вити с Сонькой. С Лёхой — бог не простит, табу, и ещё сотня оправданий и отговорок, подмасленных добротой и сладостями. Примерно тогда, кажется, Витя их и полюбил. Долбаные сладости.       Он шуршит под простынёй, вытягивая телефон и смахивая блокировку. Никакого пароля. Ему это не нужно. Скрывать-то нечего. Хотя… он всматривается в последние сообщения Тохи, которые висели прочитанными, но неотвеченными.       Пальцы буквально обессиленно бьют по сенсорным кнопкам:       «Ты как», — он быстро стирает набранное, — «следи за башкой», — подумав немного, и это стирает тоже.       Так и замирает, бездумно щурясь в горящий кирпич. Поджав губы, он нерешительно вбивает: «Про», — задерживается на пару секунд и стучит дальше: — «Прости».       В голове не укладывается, как вообще к этому пришёл.       Признавать вину не хочется, но она чувствуется. Хотя после странного прихода в коридоре в теле поселилась какая-то усталость, сравнимая разве что с похмельем. Может она и стала толчком для этого сопливого бреда? Может у Вити окончательно чердак поехал? Его ж никогда особо не парили чьи-то чувства и… над неоправдавшимися ожиданиями он раньше не горевал, в отличие от Лёхи и Соньки. Он вообще не из тех, кто даёт слабину, но с Тохиным появлением зачастил. Слишком уж… бля. Он расклеился.       Стирая последнее сообщение, он заходит в гугл. Устало щёлкает и посылает в интернет запрос:

«Почему я так устал»

      Он меняет вкладки, несясь взглядом по текстам. Из одной проруби ныряет в другую.

«Как распознать стресс»

      Да, это очень похоже на крещение. В детстве отчим постоянно возил их в Сергиев Посад, чтоб в холодной воде смыть с себя всё вместе с детьми. Это была, кажется, Сергиева лавра.

«Симптомы стресса»

      Там ещё заход дикий, обваленный, и лестница разрушенная уводила вниз.

«Что такое паничка»

      Спускаясь туда, отчим всегда выглядел счастливым. Будто действительно верил, что этого будет достаточно. А потому заходил в воду по грудь на минуту, затем нырял, пока Лёха с берега опасливо мочил ножки, Сонька с визгами забегала по бёдра, а Витя… Витя в эти холодные воды с разбега. Лишь бы заболеть. Лишь бы его не трогали.

«Как подавить паническую атаку»

      Но сколько бы он не чихал, считая ступени на обратном пути, отец обязательно подходил к нему, роняя что-то типа «умница» и плечо стискивал, будто реально им гордится.

«Психолог Люберцы»

      Только вот после четвёртого раза Витя осознал, что это не так.

«Бесплатная психологическая помощь для взрослых»

      Он вырубает телефон и прячет обратно под подушку. Пробует уснуть и только спустя время чувствует первые признаки. Лежит тихо, чтобы эти самые признаки не проебать.