Предъявы

      На следующее утро он пересекается с Саньком, и они вместе как-то безрадостно едут на Борином драндулете в его гараж. Там любуются Бориным счастьем.       Мужик свою машину любит до безумия. Это их первая тачка с женой напополам, которую они приобрели, когда ещё просто гуляли. А щас семейная жизнь, семейный бизнес и мыслишки наплодить кучу мелких Борянчиков. Только вот залететь у его ненаглядной никак не получается, но они типа не отчаиваются. Боря даже всерьёз как-то рассуждал, что не против деток и из приюта взять. На внушительные доводы Санька, что это глупость, лишь пожимал плечами с непоколебимым видом. Ему, кажется, было плевать на предрассудки. Он просто любил свою женщину и хотел сделать её счастливой. Этим и многим другим заслужил среди местных уважение. А уж бабы как по нему тащатся…       — Кстати, — говорит Боря, — мне тут с утра нашептали, что Пашка-то наш переехать решил. Уже со своей манатки пакует.       Витя, до сих пор просиживающий зад на диване и курящей одну за другой, переводит взгляд с раритетного журнала «плейбой 2000», что валяется на захламлённом столе, на Бориса.       — В натуре? — выдыхает Санёк как-то нервно. — Дак он же… да ну на. Пиздёж! Его дед тут жил, и батя жил, с фига ли ему-то переезжать?       Боря только плечами дёргает.       — Мужик сказал, мужик сделал, чё. Если он решил, вряд ли уже передумает. Хотя кто его знает, мало ли, реально напиздели.       — Кто сказал? — интересуется Витя.       — Да соседи его, с которыми в табачке пересеклись. К ним грузчики заехали и что-то из хаты таскали. Сам Пашка не выходил, — и усмехается, — покладистый. Видать, хорошо ты его отоварил. И правильно сделал. Паша хоть и мамонт на районе, да больно расслабился. Видать, Воха его избаловал.       — Я тоже считаю, что ты красава, — влезает Санёк. — Тебя назначили, ты нифига не знаешь, а всё равно как-то это всё грамотно делаешь… по уму, короче. Даже предъявить не за что. Ну, разве что…       Витя прищуривается, перенаправляя взгляд на Санька. Пальцами отбивает по сигарете, стряхивая в кружку пепел.       — От пацанов девку свою скрываешь, — смеётся Боря, внезапно и глухо, а под конец и вовсе заходится кашлем. — Нашли, бля, сенсацию.       — Да ты ебать… — бормочет Санёк, затем взгляд на Витю косит и пальцем отбивает по своей шее. — Она у тебя эта. Ревнивая типа?       Витя каменеет и просто таращится на Саню, не находя правильного ответа. К счастью, беседа продолжается без его вмешательства.       — Ты как девственник, Сань. Они все ревнивые, не в курсе? Даже те, что убеждают в обратном.       — Ой, Борь, да у тебя самого только твоя одна и была.       — С хера ли такие выводы? Мы с моей до встречи знаешь, как отжигали? Вам обоим тут даже и не снилось.       — И чё, тебе самому не стрёмно типа? Мало ли с кем она там…       — Да похуй вообще. Она ж со мной в итоге.       — Ебать ты странный, Борь. Ещё и наручники эти твои.       — Дать попользовать?       — Не-не-не, я не по этой теме.       Витя бросает окурок в пепельницу и неспешно встаёт. Градус поднятой беседы ему не по душе во многих смыслах, а потому надо срочно надо найти повод для съёба.       — Пойду гляну, чё там Паша вывозит, — сообщает он пацанам, расслабленно гребя на выход.

***

      Одно дело — услышать, что Пашка съезжает, и совершенно другое — это увидеть.       Куча пыльных и взмокших грузчиков выносят из подъезда шкаф, который приходится вертеть, держа в руках, чтобы протиснуться. Мат стоит такой, что бабки на лавке презрительно морщатся. Местная благодать нарушена, и жильцам дома это не нравится.       Витя прогуливается мимо грузовика. Заглядывает в кузов. Там куча вещей и коробки, небрежно обмотанные скотчем. Всё навалено, будто это побег.       — День добрый, — кивает Витя умастившимся на скамье старушенциям. Те тепло и смиренно улыбаются ему, но не перестают причитать.       Он проходит дальше, огибает грузчиков и заходит в подъезд, шагая выше. Колено всё ещё тянет, но боль терпимая.       Короткий взгляд на Тохину дверь на втором. Тихая квартирка справа для Вити — как сеанс гипноза. Он выпадает из реальности на несколько секунд, просто всматриваясь в покосившийся цифры без единой мысли, пока из распахнутой двери слева орут. Он отсекает это, растворяясь в тягучем и неприятном чувстве. Паршивые ощущения. После того, как он отделался от мыслей о Тохе, те сделали круг и вернулись к нему, резко засадив куда-то в печень. Теперь тянет не только колено, но и в боку.       — Лиза, блядь, выкинь эту хуету!       — Иди ты, это мамина!       — Этому старью уже сотня лет, оно всё провоняло кошачьими ссаками, даже в коробку не влезает! Забей на неё! Я лучше куплю!       Дальше какой-то треск. Топот. Плач и хлопок.       Витя неохотно отводит взгляд и заходит в Пашину квартиру, морщась от резкого запаха. Никотин, по ощущениям, тут разъел половицы. Лизка, кажется, курила даже во время беременности.       Они сняли картины, вынесли ковёр, и ребёнка не было слышно.       Раньше из глубины этой квартирки доносился шум телека. Пашка всегда встречал Витю с громким «хэй, мужик», целовал прибившуюся к его боку Лизку и, прежде чем подняться и приобнять товарища, проходящего в гостиную, где его всегда ждут — ставил фильм на паузу.       Сегодня не тот случай.       Как только Витя показывается в опустевшей комнате — Паша замирает с пачкой денег в руках. Его и без того напряжённое лицо становится каменным.       — Какого хуя припёрся, — этот дикий и озлобленный голос Вите незнаком.       Он смотрит на Пашу не моргая и не понимая до конца, что это вообще за чувство такое свербит внутри. На обиду не похоже. Да и на стыд тоже.       — Я спрашиваю — какого хуя ты зашёл, — повторяет громче, злее, и, швырнув деньги на стол — единственное, что тут осталось — тяжело шагает к Вите.       — Дел наделал и зассал? — вырываются слова. Зато после этого Витя понимает, что за чувство его беспокоит, прожигая изнутри. Так ощущается разочарование.       Паша замирает, а затем вспыхивает. Он за секунду подскакивает к Вите и сгребает его за грудки.       — Всё из-за тебя! Это всё ты, сука!       Его встряхивают. Давят всем весом, толкая назад, и впечатывают спиной в стену. От удара болят лопатки. Но это всё ещё терпимо.       — Я тебе заточку в руку сунул, — выдыхает Витя, — чтобы ты пошёл и западных отхерачил?       — О, нет, Вить, ты не делал. Ты вообще нихуя не делал, — рычит Паша. Ткань трещит от того, как тот в него впивается. — У нас, сука, раньше стая была. Я знал, за кого впрягаюсь и на кого могу опереться. А теперь это не стая. Это гарем ебучий, и все для тебя пляшут, жопу лижут и ваще…       — Отвечать кто будет? — перебивает Витя, крепко сжимая Пашин локоть. Вглядывается в налившиеся свинцом глаза, готовый в любой момент ответить ударом на удар. А удар прилетит. И Витя это знает. Паша пока держится, но скоро точно сорвётся. Даже странно как-то, что до сих пор не вмазал.       — Да насрать, — отбивает Паша, — если мои за меня впрячься ссут, то пускай сами разгребают всю эту хуйню.       — Всю твою хуйню.       Паша шипит, отделяя каждое слово:       — Насрать. Мне.       Повисшее напряжение прерывает отчаянный вскрик. Они оглядываются, заставая Лизку в коридоре с раскрасневшимися глазами. Та зажимает рот рукой и громко всхлипывает.       — Уходи, — бормочет она, — уходи, Вить, пожалуйста, уходи, — а дальше никакой мольбы и просьб, потому что та решает распсиховаться. Она подбегает и хватает Витю за рукав. Ногтями неприятно сжимает кожу, трясёт его и визжит:       — Проваливай! Прочь!       Паша молча отодвигает свою женщину локтём и тащит Витю, который вяло сопротивляется, в прихожую. Лизка сопровождает их своим отчаянным криком на протяжении всего пути и смолкает, когда Витю выталкивают в подъезд.       — Мне есть, что терять, в отличие от тебя, — цедит Паша, вцепившись в край двери. — Нахуй вас всех, — и громко её захлопывает.

***

      — Валерьянку, — едва шевеля губами, роняет Витя.       — В таблетках или…       — Ту, что подешевле, — перебивает её.       Девушка ненадолго уходит и возвращается с пузырьком. Витя платит за несчастные сто миллилитров и прямо там вскрывает упаковку, затем пузырёк, вскидывает локоть и трясёт себе в рот безостановочно.       — Молодой человек, думаю, вам хватит…       Но Витя не останавливается.       — Нет, правда, хватит.       Когда там набирается на хороший такой глоток, он сглатывает. Сладко, аж зубы сводит.       — Всегда столько пьёте? — не унимается девушку за витриной.       Он вытирает губы рукавом, глядит на неё не моргая, пока пытается втиснуть крышку обратно в банку.       — Вы в курсе, что так нельзя?       Не ответив ни на один её вопрос, он просто уходит. Но она нагоняет его у двери. Мягко хватает за руку. Ту же руку сжимала Лиза, так что от прикосновения Витя отдёргивается.       — Ой, — девушка и сама вздрагивает. — Извините, — и вскидывает на Витю глаза. Он присматривается к ней, будто до сих пор у неё лица-то не было. — Вы… у вас всё в порядке? — осторожно интересуется та. Милое личико. Курносый нос. Витя разглядывает её в открытую, не издав ни звука, из-за чего девушка начинает заметно нервничать и больше болтать. — Я просто, ну… не знаю даже. Ладно, извините. Показалось, что вам нужна помощь.       Не показалось. Нужна.       — Как тебя зовут? — сухо спрашивает Витя, увидев в этой возможности шанс.       Она возвращает ему свой смущенный взгляд, произнося короткое:       — Оля.       Шанс остаться в Люберцах навсегда.