Предъявы

      Лезвие с мерзким треском заезжает обратно в корпус. Он прячет нож для бумаги в карман и выходит из очереди, толкающейся за своими посылками.       У дверей замирает, вдавливается спиной в стену.       На улице — Сонька. Она стоит у дороги, мелко трясётся, будто в ознобе, хотя ещё ничего не началось. К этой же дороге вскоре подъезжает такси. Телефон в руке вибрирует — таксист включает ожидание. Минута. Две. Три.       Он перестаёт злиться, перестаёт нервничать — остаётся только ощущение тупого ожидания, когда руки дрожат, а в ушах стоит гул, будто он внутри турбины.       Витя жмётся к стене, в очередной раз пропуская кого-то.       В окне наконец-то мелькает знакомая машина. Это Тохина. Сердце не просто пропускает удар — оно срывается вниз и тонет в желудочном соке. Витя сжимает ручку двери, в последний момент осадив себя же от порыва выскочить на улицу.       Сонька открывает заднее, отшатывается. Витя пытается вглядеться и рассмотреть хоть что-то, но через грязные стёкла нихера не видно. Только то, как она садится.       Фары мигают. Машина плавно уходит с обочины.       Витя срывается. Вылетает наружу, бросается к такси, влетает грудью в дверь и падает рядом с водителем, заставив того вздрогнуть.       — Эта машина! — Он едва дышит, показывая на лобовое. — Жми за ней.       Мужик настороженно косится. Витя повторяет:       — Там моя сестра, ну, — и уже громче, — давай!       — Ладно-ладно, чё орёшь, — бурчит мужик и нехотя заводит мотор.       Плетётся до ужаса медленно, будто нарочно. Витя чувствует, как каждая секунда оборачивается удавкой на шее. Он сыплет обещаниями про деньги, и только после этого таксист прибавляет газу. Но на светофорах всё равно тормозит, даже там, где уже давно горит жёлтый.       Они теряют японца из вида. Витя ориентируется по карте, на которой маячком мелькает местоположение Сони. Мигающая метка уходит куда-то в сторону. Кузьминский лес. Гнида.       — Туда! — Тычет пальцем Витя, и таксист съезжает с МКАДа.       Фары скользят по веткам, по обочине, по стволам, будто вырезая их из черноты. Дорога уходит всё глубже, асфальт меняется на потрескавшийся бетон, потом — на землю, утоптанную шинами. Чем дальше — тем темней, и тем больше опасений. Вдруг система барахлит… вдруг ублюдок свернул раньше или позже…       — Ты уверен, что сюда? — Водила бормочет, врубая дальний.       — Езжай, — Витя не уверен, но вариантов нет.       GPS дёргается, карта тупит, метка скачет.       И вот — очередная блядская подстава — впереди дорога обрывается.       — Останавливай, — шепчет Витя, его голос срывается на хрип. Он выдёргивает из кармана пару купюр и не глядя бросает на приборную панель.       Таксист тормозит и Витя выходит.       В лесу тихо — только рваный шорох ветра в кронах.       Витя поскальзывается на грязи, а всё равно мчится вперёд.       — Сука… — выдыхает сквозь зубы, дёргает голову и всматривается куда-то вглубь леса, вслушивается. Чуть дальше что-то хрустит — как будто ломают ветку.       Он шагает туда, в темноту. Сначала медленно, осторожно — земля вязнет под подошвами, ветки чиркают по куртке, но чем дальше, тем сильнее накатывает тошнотворное чувство. Ему нельзя останавливаться. Вообще. Ни на секунду. Он смотрит в телефон. Это совсем близко. Наверное, мудила позже свернул.       Справа ухает сова, и Витя дёргается так, будто ему в затылок ткнули пистолетом.       Он идёт вперёд, не разбирая тропы — только по звуку — там треснуло, значит туда.       Мокрый мох прилипает к ладоням, когда он хватается за стволы, пробираясь глубже.       Витя резко останавливается, закрывает глаза и пытается услышать хоть что-то.       Ну пожалуйста, блядь.       Пожалуйста, с-сука.       И он, кажется, слышит. Уж что-что, а Сонин громкий визг не спутать ни с одним воем местной живности. Витя распахивает глаза и кидается на этот звук. Он то стихает, то прорывается вновь — будто кто-то затыкает ей рот, потом отпускает. Сердце срывается в бешеный галоп. Пустота внутри расползается, липкая, вязкая, будто смола, и каждый вдох отныне наполняет грудную клетку не воздухом, а ядом.       Он не соображает, где он. Не помнит, зачем нож в кармане. Но рука сама находит его, сжимает, и от этого внутри становится легче.       Он его зарежет.       Ему пиздец. Ему точно пиздец. Если он тронул её или, не дай бог, его — ему пиздец. Витя его зарежет. Без колебаний. Без сожалений. Зарежет, и всё.       В голове больше нет ничего лишнего, никакого потока тревоги и страха — только Колина рожа, которую надо стереть с лица земли.       Тусклый свет фар становится его маяком.       Витя как в бреду вылетает из кустов и скользит взглядом по салону, по оставленным горящим фарам. Три двери распахнуты, но внутри пусто.       Он ненадолго замедляется, проходит мимо и кидается дальше, на звук, который кажется всё ближе и ближе.       «Беги, блядь! Пожалуйста!», — Витя слышит его.       Уже даже различает их всех сквозь прорехи между ветвями.       Не тормозит ни на секунду. Только ловит взгляд Коли, когда тот оборачивается на треск веток, и бросается на него, как зверь — без расчёта, без техники. Пинает в грудь, отталкивая, сбивая с Тохи на землю.       Бьёт в лицо следующим замахом. В голове всё так же — пусто. Он удар за ударом наполняет эту пустоту отвратительным хрустом. Не слышит ни Сонин, ни Тохин голос — вообще ничего. Оседает верхом на Коле и лупит без конца, так, что костяшки сдирает в мясо, а кровь смешивается с чужой. Он мажет, заряжает кулаками в мокрую почву, но каждый раз находит мишень снова.       Коля пытается закрыться, оттолкнуть — но Витя скидывает его руки в сторону и снова врезает кулаком. Снова. Снова. И снова.       — Витя! Хватит, Витя, стой! — Сонин голос звучит будто из-под воды, отчаяннее, чем её вопль минуту назад.       Одной рукой он всё ещё держит Колю за воротник с такой силой, что пальцы немеют.       Другую задерживает в воздухе, готовый в любой момент продолжить.       Витя медленно поворачивается и смотрит на зарёванную сестру, затем переводит взгляд на Тоху. Опускает глаза пониже и замечает на яркой толстовке тёмное пятно. Ткань на боку разодрана, кровь просачивается. Даже сквозь эту ебучую темноту он замечает всё.       В голове полный хаос. Мысли бегут автоматически. А в груди пусто — никаких эмоций. Какая-то его часть сводит воедино все факты. Как в клинике. Вторая часть отключилась.       Он резко поднимает взгляд, заглядывает Тохе в глаза, и этот взгляд вырубает его оставшуюся "функционирующую" часть.       Всё, сука, ломается. Сердце, кости, нервы — всё. Клинит так, что мозг плавится. Воздух становится бензином, и Колино дыхание вперемешку со смехом поджигает каждый Витин закоулок изнутри.       Коля дёргается, пытается подняться, но Витя вбивает его обратно в землю и выдёргивает из кармана нож. Лезвие с треском выезжает из пластмассового корпуса, бликует в воздухе.       Соня кричит, но крик тонет в вязкой хуете, и до Вити долетает с задержкой, как сигнал через поломанный приёмник.       — Ебашь, — скалится Коля, невменяемо растягивая в улыбке окровавленные зубы.       И Витя, как по команде, заносит руку, готовый всадить ему ржавое лезвие в горло.       — Стой!       Занесённая рука так и застывает в воздухе — его перехватывают за запястье.       Мысли бегут по кругу, Витя сглатывает слюну и отпускает чужой воротник. Стиснувшие его руку пальцы пропадают следом, и Витя оглядывается.       Тоха лежит на земле. Без сознания.       — Тошенька… — слабый шёпот Сони преобразуется в крик. — Тоша! — Она кидается к нему.       Витя убирает нож и снова бьёт Колю в рыло. В этот раз — не бесконтрольно, осознанно и чётко, пока уёбок не вырубится.       — Тошенька, Тоша! Витя, он не просыпается!       — Я слышу, блядь, слышу! — Рявкает тот, падает с Колиного туловища, пропахав землю кроссовками, и зарывается руками под Тохино тело. Тяжести не чувствует. Только бешеный пульс у себя в висках. — Достань мой телефон и брось на землю.       — Что?...       — Достань мой ебучий телефон и брось на землю! — повторяет громче, поднимаясь на ноги с Тохой на руках.       Соня не медлит, шарит по его карманам. Не успевает та достать мобилу, как Витя начинает идти. А затем и бежать. Соня семенит за ним на прорезающийся сквозь темноту свет фар. Витя не помнит, в какой момент небо стало тёмным.       Соня позвонила ему час назад. Прошёл час. Всё это время Тоха истекал кровью? Или его пырнули раньше? Или это произошло недавно?       — Он уже был таким, когда ты села в машину? — Выкрикивает Витя, отодвигая ногой заднюю дверцу.       — Да, он… да, — заикается Сонька, суетясь поблизости. — Что я могу сделать, Вить? Мне зажать рану? Я проходила курсы первый помощи, но нихуя не помню, Вить, Витя… он умрёт? — Она всхлипывает. Витя рычит, пытаясь аккуратно разместить Тоху на заднем. — Витя… Вить, боже, а-а, блядь, Тоша…       — Соберись! — Гаркает Витя, залезший в салон по пояс. На заднем сиденье большое пятно крови. Он придерживает растрёпанную голову и мягко укладывает на сиденье. Он и сам без понятия, как Тохе помочь, как удержать в нём кровь. Всё остальное меркнет — что там будет с Колей, что там с Витиным телефоном, как он будет объясняться врачам, ментам, всё это чушь. Важно только довезти Тоху до больнички. И Сонин вопрос, который бьёт под дых тихим «он умрёт?» только подогревает Витину злость.       А он ею одной живёт, кажется, всю свою жизнь.       Захлопнув дверь, он жестами велит Соне заткнуться и сесть. Та давится слезами и садится спереди, Витя прыгает за руль.       Соня молча плачет — её плач похож на дыхание.       Витя трогается с места, пытается вспомнить, где ближайшая больничка.       Он жмёт на газ, царапает металлические бока тачки, бьётся днищем о коряги, разворачивает машину и несётся обратно. Разгоняется так, что тачку как на аттракционах подбрасывает и раскачивает. Когда Тоха в таком состоянии — это может быть опасно, но у них нет выбора. Каждая минута на счету. Тоха сильный. Потерпит.       — Рядом больница! — Выкрикивает Соня, когда они выезжают из леса. — Там по прямой!       Руки сводит — Витя вцепился в руль. В голову лезет неизвестно что.       Он выжимает из этого куска металла всё, что можно, летит пулей по ночной улице, заставляя Соньку испуганно вжиматься в кресло. Та пристёгивается. Витя водит плохо. Откровенно херово. Машину заносит на повороте. Соня вскрикивает. Они чудом не сталкиваются с другой машиной лоб в лоб, когда Витя выезжает на встречку. Позади остаётся разрезавший тишину вой гудка.       Больничка уже виднеется на горизонте. Витя гонит прямо к ней и постепенно сбрасывает скорость.       Колёса заезжают на бордюр, он выкатывается на пешеходный и резко тормозит впритык к лестнице. Глушит мотор и выскакивает наружу, роняя:       — Открой задние!       Он взлетает по лестнице, бьётся о двери больницы и врывается внутрь. Здесь ходят люди, женщины лениво общаются на регистратуре. Он расталкивает всех.       — Там на улице парень в машине! Его пырнули!       Одна дамочка дёргается и смотрит на Витю как на умалишённого, вторая берёт стационарный телефон и медленно жмёт кнопки.       — Алё! Пацан в тачке с дырой в животе, он отъезжает, шевелитесь!       Медсёстры в халатах подходят к ним. Кто-то из персонала уже бежит с каталкой. Люди расступаются. Витя механически отвечает на вопросы врачей, но ничего не слышит — будто пьян в стельку, будто уши заткнули ватой. Весь мир расплывается, кроме одного: каталка. На ней — Тоха. Бледный и неподвижный. Витя плетётся следом, пока его не отталкивают локтем.       — Отойдите! — Рявкает санитар.       Он застывает. Ждёт секунду, потом снова идёт за ними, будто привязанный невидимой ниткой. Но ему не дают быть рядом. Соня что-то кричит в телефон. Они доходят до конца коридора. За дверью скрывается Тоха и кучка врачей. Витю хватают под локоть, оттаскивая к стене.       — Ты весь в крови, — Соня вырастает напротив. Водит руками по его куртке, хватает за руки, пытаясь стереть с ладоней корку.       Витя даже не смотрит на неё. Конкретно прирос взглядом к горящей табличке «реанимация». Вздрагивает только тогда, когда к нему прижимаются. Соня обнимает его и утыкается лицом в грудь. Её тело мелко подрагивает, она снова плачет.       Витя автоматически кладёт руку на её плечо. Отмирает и притягивает ещё ближе, откинувшись на стену, из-за чего они становятся почти одного роста.       Его как прорывает — боль, ужас и злость — всё разом находит выход. Он отчаянно зарывается носом в её пропахшие лесом волосы и судорожно выдыхает.       Витя долго удерживался от паники. Невероятно долго. Но теперь паника охватывает его.       Он начинает молиться вслух.

***

      Весь мучительно долгий час в отделении они проводят вместе. Сонька клюёт носом. Здесь даже негде, сука, присесть.       Но вскоре к ним подходят менты и приглашают Витю на долгую прогулку. Соня в ужасе цепляет за брата. Тот успокаивает её, уверяя, что они всего-то поговорят на улице.       Только вот следуя за ними Витя уже понимал, что обратно в больницу не вернётся.       Так и получилось.       Они привозят его в отделение. Без связи, без обвинений. Запирают в комнате с кучкой бомжей и колдырей, оставляя там на неопределённый срок.       Всё это время Витя сидит в одной позе и тупо пялится в пол, не реагируя ни на что. Иногда его башка дёргается вниз. Он ловит себя на том, что вырубается, но продолжает держаться.       Примерно под утро в комнату заходит один мент. Он открывает решётку и выводит Витю из камеры. Они долго в неопределённом молчании шагают по длинному коридору. Витя не спрашивает, куда его ведут, и даже не пробует строить догадки. Все его мысли вытеснила одна единственная — что там с Тохой?       — Вот, — говорит мент, когда они выходят из коридора в общее помещение.       Витя встречается взглядом с Вохой и Лёхой. Последний сразу подлетает к Вите и стискивает в коротких несдержанных объятиях.       — Ты ахуеть как всех напугал, — шепчет Лёха, отпуская брата.       Воха подходит к менту, перекидывается с тем парой фраз и жмёт руку. Затем говорит конкретно Вите:       — Идём.       — Что?..       — Тихо, — трясёт головой Воха и повторяет. — Идём, болтовня потом.       Они вместе выходят на улицу. Солнце светит слишком ярко, очень много света — он слепит глаза. Витя морщится и, покачиваясь, топает туда, куда его сопровождают. Лёха придерживает брата, помогая держаться ровно.       Как только они подходят к Вохиной тачке, тот перестаёт хмурится.       — Пиздец, брат. Ну ты исполнил, — он коротко смеётся, открывая машину. — Швырнуть мобилу рядом с тем уёбком и свинтить, ну надо ж, бля... Мы полчаса по лесу как белки прыгали, да будет те известно, — Воха плюхается за руль. Витя и Лёха залезают на заднее.       — Но нашли? — Уточняет Витя с зубным скрежетом.       — Нашли, ясен хер. На вот, — Воха суёт в проём между кресел руку, в которой зажимает Витин телефон. Он его забирает, жмёт по кнопке — грязный экран загорается на последнем проценте и тут же гаснет. — Это ещё хорошо, что Сонька нам звякнула. Без неё мы б за тобой не примчали. Пиздец, конечно, дал ты жару.       — Где утырок? — Витю вся эта последовательность интересует мало, важно другое.       — В больнице, — отвечает уже Лёха.       Витя поворачивает голову в его сторону. Он не сразу догоняет, что речь о Коле, а когда догоняет, оказывает в ахуе. Какого хуя он в больнице? Почему не на кладбище? Или хотя бы не в ментовке?       Всё это, кажется, Лёха считывает, а потому продолжает:       — Он жив, и это хорошо. Просто ты, ну, немного переборщил, Вить. У него нос сломан и челюсть. Есть повод подать в суд, но это мелочи. Он ведь того паренька пырнул, да? Соня рассказала. Это покушение. Это статья.       — Он точно не умрёт?       — Точно не умрёт, — от твёрдого и уверенного Лёхиного ответа Витя чувствует сожаление.       Воха вмешивается в разговор, решив, что пора высказаться и ему:       — Если тот пацан не выживет, хуйло стопроцентно сядет.       Хотел бы Витя, чтобы хоть эти слова оставили при себе. Но они так и повисают в воздухе, отдаваясь болью в каждой части его тела.       — Поехали домой, — заключает Лёха и подбадривающе сжимает плечо брата. — Вох, заедем в магаз по пути? Вите надо выпить.

***

      Жизнь будто ставится на паузу.       Всю неделю Витю штурмуют допросами, на которых ему приходилось объясняться за тяжкий телесные, которые он нанёс Коле.       Лёха подсуетился, даже организовал ему встречу со знакомым юристом, который проконсультировал Витю по всем аспектам и, исходя из материалов дела, заявил, что закон предусматривает необходимую оборону. Втирал что-то там про статьи и про то, что это с большей вероятностью будет оправдано. В общем, тот ещё мудак, что за консультацию потребовал пару тыщёнок. Витя смирился, дал.       Его также осмотрели врачи, зафиксировали все полученные травмы, после чего снова подробно опросили.       Единственной радостью становится новость, что Колю, после того как тот пришёл в себя, тоже навестили менты и предъявили обвинения. Свежие простыни быстренько сменила твёрдая поверхность скамьи в камера. Пусть посидит, подумает. А Витя продолжить делать всё, чтобы ублюдку впаяли самый большой срок из возможных.       Впереди Сонин допрос, суд, и ещё много-много другого дерьма, но Витя держится.       Каждый день заезжает в больничку — с ним даже медсёстры здороваются — чтобы постоять в коридоре и посмотреть на злосчастные двери, ведущие в палаты интенсивного наблюдения.       К Тохе до сих пор не пускают. Он потерял много крови, но ему невъебенно повезло, что ублюдок не зацепил органы.       Так Витя и живёт. От допросной к больнице, от больницы к допросной.       — Да, живой, но слабый, серый, как мышь, — размахивает руками женщина на регистратуре. Милая бабуля, она-то Вите всё и рассказывает по большей части, от других врачей хер допросишься. — Ещё пару деньков подержат и в стационар. Мальчишка, вроде, молоденький, такие быстренько в себя приходят, — улыбается женщина.       У Вити от этих новостей внутри всё отпускает. Становится легче дышать.