Предъявы

      Стоит на горизонте мелькнуть знакомым рисункам на роже, Витя сразу отлипает от стены, кивает на бодрое «салют», будто ни хрена не ждал. Скользит взглядом по Тохе сверху вниз, внимательно, но расслабленно, и обратно.       Тот выглядит посвежей. Отпуск на больничной койке пошёл ему на пользу.       — Токо пришёл, — отбивает Витя. Про то, что пришёл на полчаса раньше — решает умолчать. К тому же время зря он не тратил. Там постоял, тут посидел — так сорок минут и убил. В нервозности.       Какие-то новые ощущения появились, с тех пор как они начали смсками кидаться. Будто и не было ни тех разговоров (ну, разговоры — это сильно, конечно), ни прикосновений. Хоп и всё обнулилось типа. Только жажда касаться усилилась, и ожидание нехило давило, склоняя Витю то и дело снова прокладывать свой маршрут мимо больнички, когда он ходил по районным делам — мелочь с пацанов стрясти или западных проверить.       А щас вот он с Тохой стоит лоб в лоб. Можно столько всего сказать, сделать, а как-то… стрёмно. Уже по-другому стрёмно, не так, как в начале. Не столько из-за пацанов, хотя и это тоже, сколько из-за какой-то другой херни. Типа он Тоху чё… реально того самого?       Эта мысль возникает так неожиданно и не в кассу, что Витька как вырубает. Он не следит, кто там Тоху за грёзы отчитывает, какие бумажки передают, и всё такое. Тупо стоит, щупая собственные ноги через карманы в спортивках и вытаращив на Тоху глаза.       Тот улыбается хмурой медсестре, как пацан, что в чём-то накосячил. На щеке забавная ямочка. Щурится так по-дурацки. Каланча ебучая. Он смеётся, а у Вити сердце делает кульбит.       Реально того самого. Тянет просто адски.       Витя, как придурок, с каменным лицом разворачивается и медленно плетётся на улицу. Тоха нагоняет быстро, просит сигу, и Витя кладёт ему в ладонь чёртову сигарету вместе с зажигалкой. Сам не курит, потому что отдал последнюю.       — Мобилу было б жалко проебать, — отстранённо отзывается Витя. На предложение заскочить в магаз лишь кивает. Выпить сейчас ему не помешает. — Не кипишуй, я плачу, — он скребёт по карманам, находит несколько косарей. Не любит карты, хотя деньги принимает любым способом, но всё же приятней трогать купюры руками.       Витя ещё помнит то время, как в местных ларьках пару лет назад на фразу «по карте» каждая вторая продавщица недовольно морщила нос. Обычно после такого следовало что-то вроде «тогда переводом» или «сломалась машина, наличка найдётся?» или его любимое «занесёшь».       Приятная ностальгия обрывается хлопком двери, после которого Тоха возвращается в привычное русло и становится самим собой. По крайней мере, Витя к такому Тохе привык больше, чем к тому притихшему пацану с поникшим взглядом. Справедливости ради, и на этого притихшего пацана с поникшим взглядом у Вити стоит каменно.       Сколько раз он передёргивал затвор за те дни, что они кидались сообщениями… а хотя… нахуй, даже считать не будет.       Он глядит то прямо вперёд (в сиденье), то в окно, изредка что-то мыча Тохе в ответ. Тот и жалуется, и хвастается, и негодует, перебивая тихо играющее радио — и чё только не делает, пока они едут. В моменте Витя даже ловит какой-то внезапный дзен, разморенный духотой и монотонным рассказом, но его буквально обдаёт жаром, когда Тоха касается его руки.       Не чувствуя ни сомнений, ни колебаний — Витя отзывается — скользит в ответ по Тохиным кончикам пальцев своим большим. Смотрит в окно, нихуя при этом не замечая.       Эта ладонь как будто специально создана, чтоб в неё вцепиться и не отпускать. И Витя не отпускает, жамкая всю дорогу.       Расплатившись с водилой, Витя вытряхивается на улицу и плетётся за Тохой.       — Останешься сегодня у меня?       У магазина они оба стопорится.       — А чё, есть ещё желающие кроме меня отодрать твои обои? — Витя дёргает лямку своего рюкзака, что до сих пор беспалевно болтался на плече. — Я скребок взял. Ну и так, по мелочи, Саня подсказал. Я ж не ебу, чё там для ремонта надо. А у Санька батя как раз недавно занимался. Ну, там остатки, но на самые охуевшие и присобаченные намертво куски обоев… обой? — Витя хмурится, всматриваясь в Тохино лицо в бестолковой попытке подобрать правильное склонение. — Да хрен с ним, ты понял. Хватит, короче, — он оттесняет Тоху и на ходу тихо роняет. — Останусь, — прежде чем зайти в магазин.       Не замедляясь ни в одном отделе двигает чётко к ряду с пивом. Гремит бутылками, не обременяя себя тасканием корзинки, и умещает в одной руке сразу пять пузырей. Ещё каким-то Макаром хватает пачку крабовых палок, лаваш, сыр. Что он будет делать со всем этим — Витя не в курсе — но нутро требует хоть чем-нибудь занять руки, пока он не занял их мелькающим поблизости Тохой.       Тот ползает между стеллажами, точно полудохлая муха со странным выражением лица. Но Витя решает его из этого состояния не выдёргивать, потому что, ну... неловко почему-то.       На кассе он выкладывает всё это добро, дожидается Тохиного и расплачивается.       — Ещё это, — в последний момент Тоха кладёт на ленту шоколад. Витя вскидывает бровь и смотрит на плитку.       — Ты такое ешь?       — Не я.       Абсолютно даунская улыбка расползается от его уха до уха. Витя хмурится и молча платит за молочный Альпенгольд.       Прихватив пакет, он выходит и снова раскрывает рот уже на улице:       — Тебе ж бухать нельзя, вроде, — пока они трясутся в сторону Тохиной квартирки. — Или понравилось на том свете? Хочешь терь морг заценить?       — Настучишь врачам? — Отстреливает говнисто.       — Да ну, мне оно нахуя... Кстати, чё видел, пока подыхал? Иисус там был?       — Не-е, никакого Иисуса. Зато видел двух динозавров и единорога. Они передавали привет, — комментирует, а следом легонько толкает Витю в плечо. — Только не вздумай проверять, верь на слово.       Витя привычно отбивает магниткой по таблоиду, будто не в гости идёт, а к себе домой, и распахивает дверь, пропуская Тоху внутрь, затем заходит сам.       До второго этажа двигает спокойно. Колено простреливает какой-то болью по типу миража в пустыне, но это не реальная боль, а скорее воспоминание. Синяк давно сошёл.       Он косит взгляд на дверь, за которой ещё две недели назад можно было застать Пашу.       Мысль о том, что Паши в квартире напротив больше нет, одновременно нагоняет тоску и вызывает облегчение. Что-то в Витином мире меняется. Принимать это — трудно, но сожалений нет.       — Твой любимый сосед съехал, кстати, — бросает Витя невзначай, пока Тоха воюет с замком.       — Да ну?       — Ага. Видишь, жизнь налаживается. Осталось только жену завести и собаку.       На самом деле, Витя так не думает.       Не думает, что Тохе нужна жена и собака. Хотя… кто его знает? Собака Тохе б не помешала. Какая-нибудь здоровая и злобная, чтоб всех говнарей от него отгоняла.       Честно говоря, Витя не против занять это место.       — А что, с концами уехал?       — Ага, с концами, — отзывается Витя, как только преодолевает порог квартиры. — Наворотил делов и свинтил, скотина.       Воспоминания о Пашке чуток портят Витин мирный настрой. Но это неизбежно типа. Как-никак они с Пашком прожили в этой дыре не меньше двадцати лет, буквально росли вместе. Ну, Витя рос под Пашиным присмотром, следил за Пашиным успехом. А всё так сложилось… неудачно, в общем.       К счастью, горькая ностальгия отрезается лёгким прикосновением к бокам. Ладони проскальзывают дальше, и Витя в этом ощущении каменеет и податливо пятится назад.       — Ничего не говори.       Шею сзади обдаёт жаром. Ладонь автоматически сжимает целлофановую ручку пакета. Лямка соскальзывает с плеча, рюкзак так и повисает, стуча по бедру.       Витя не говорит. Просьба оседает в повисшей тишине, нарушаемой только шуршанием, дыханием и ёбнувшим по вискам пульсом.       Тоха нашёл безотказный способ заставить Витю делать то, что он хочет. От поцелуя в позвонки его кроет адски.       Витя хочет вырваться, отмахнуться от чужих рук, прорваться в дверь или, на крайняк, прыгнуть в окно, но он упрямо стоит на месте, потому что это сильнее. Сильнее привычек и сильнее любых предъяв на районе. За это даже самому себе не пояснить. Это просто сильнее, и всё.       — Я не знаю, как это работает, но хочу быть с тобой всегда. Со мной подобное впервые, знаешь?       У завитка уха припекает. Шея вся в мурашках. То, что он там нашептывает, Вите приходится переводить про себя на понятный Люберецкий — «не ебу, чё это, но без тебя никак». У Вити похожая реплика в башке крутится который день за последние… а хуй знает, за сколько, если честно. Уже дохуя сколько крутится.       Пакет медленно стекает по ноге и всё же падает на пол. К счастью, падать близко, и бутылки наверняка целы. Витя ж не каланча, как некоторые.       — Ты, пиво и сиги есть, остался только душ.       Как только его отпускают, он по инерции делает шаг вперёд и трёт лицо рукой. Тоха его добил. Буквально: ранил, ранил, убил.       — Пиздец, — выдыхает медленно и оборачивается, проскальзывая по Тохе взглядом. — Тебе пиздец.       Он наклоняется и берёт один пакет, второй, звеня бутылками медленно подгребает к Тохе, вписавшемуся в дверь, и заявляет шёпотом:       — Пиздуй мыться, пока я не отымел тебя как есть.       После чего отдёргивается и топает уже знакомым маршрутом на кухню.       Сдержаться в последний момент было реально сложно, до сих пор сводит руки от желания облапать Тоху всего, замацать и бёдра, и бока, и задницу. Всего, блядь, сука, всего.       Витя расставляет бутылки по столу, в процессе вскрыв своё пивко и отхлебнув половину.       За окном ебашит солнце, дом ещё не прогрелся, так что из куртки выбираться не хочется.       Потом начинает метаться по комнатам, что-то искать. Его обуревают какие-то неясные мысли, от которых через пять минут не остаётся и следа. Витёк смотрит на презики, которые когда-то пихнула в его руки Сонька, и которые до сих пор девственно валяются у Тохи в ящике. То ли он туда их сгрёб, то ли Витя припрятал. Да не суть.       Он вытягивает один, пихает в карман и задвигает ящик, направляясь обратно на кухню.       Чипсы, сухари и всё, что они присмотрели в пятёре, летят на стол. Пакеты превращаются в комки и тоже летят в один из ящиков. Тоха потом сложит их в пакет с пакетами.       Витя не обременяет себя условностями по типу «в гостях надо быть поскромней». Он вообще об этом не думает, когда потрошит блок чужих сигарет и пихает в рот одну.       Подкуривается от плиты, тянет дым в форточку и берётся за второе пиво.       Шум воды из ванной перестаёт доноситься до него примерно тогда же. Витя быстрыми затяжками добивает сигу и щелчком отбивает окурок на улицу, закрывает окно и соскальзывает с подоконника.       На сковороде жарятся лепёшки, на которые Витя додумался выложить всё, что накупил в магазине. Закуска — хорошо, но Тохе надо пожрать, прежде чем бухать. К тому же Витя догадывается, что после больничных безвкусных харчей его потянет ко всякой вредной херне. Как хорошо, что только вредную херню Витя делать и умеет.       — Блядь, — он роняет одну лепёшку на столешницу. Прихватывает пальцами и кидает на тарелку.       Эту съест сам. Она ещё и подгорела. А ту — красивую — с румяными боками — выдаст Тохе. Он примерно это и делает, когда тот возвращается.       — Хавать подано, — ставит тарелку на стол поближе к двери. Сам садится рядом и отбивает ногтем по бутылке. Ладно. Ладно! Когда-то это должно было случиться. Ну типа прям случиться — этот разговор — вот эта вся хуйня, которую Витя в рот ебал, но иначе никак.       Он с громким вздохом откидывается на спинку стула и тянет ко рту горлышко бутылки. Делает внушительный такой глоток, а как только отлипает от пузыря, спрашивает:       — Замутим?       Вот так. Прямо. Без подкатов. Без всей этой шелухи и драной лабуды про «не по пацански это». Да похуй на пацанство. Витя место себе никак не мог найти, весь извёлся мыслями о Тохе и о своих собственных ощущениях. Это всё для Вити абсолютно несвойственно, противоестественно. Зато думать — привычно. Потому он и думал, но не говорил. А сейчас, когда наконец-то решился, спросит сразу всё, что надо бы спросить.