Предъявы

      Тоха стаскивает с себя шмотки, насквозь провонявшие медикаментами, стационарным унынием и, кажется, дедовским нафталином. Шумит водой, старательно смывая с себя все прелести лежачих каникул. Пузырек с шампунем сливает чуть ли не полностью, вымывая из башки всё, а особенно — назойливые неуместные мыслишки.       Вот с фига ли сосед съехал? Делов наворотил? А что за дела? Оно как-то теперь аукнется? А разгребать эти «дела» за него кто будет? Витя?       Погрязнув в мыслях, Тоха пропускает момент, как начинает вдавливать в кожу мочалку до красных пятен. Скотина. Вот уж точно.       Он полощется долго, теряя счёт времени, а закончив, заворачивается в полотенце, скидывает шмотки в стиралку. Заходит ненадолго в комнату, чтоб приодеться в привычные шмотки, после чего вываливается в кухню.       — Вот это ничего себе, — присвистывает, падая на ближайшую табуретку.       Тоха в еде в принципе не привередливый, а тут как-то весь поплыл. То ли на фоне постной жижи, что пришлось уминать столько времени, то ли в тихом ауте от внезапной, но, сука, обезоруживающей Витиной заботы?.. Да неважно. Важно, что этот закусон — лучшее, что Тоха видел на этой кухне.       Он тянется к бутылке и, поленившись поднять жопу за открывашкой, открывает ту о край стола. А после вгрызается в лепёшку. Да так увлечённо, что упускает не просто звоночки, а целую службу в Царь-колокол прямо у себя под носом.       — Замутим?       Что?.. Ему сейчас послышалось?       Реакции у Антона обострены и притуплены одновременно. Смысл фразы доходит до него с задержкой.       Он резко втягивает воздух и, подавившись, едва ли не выплевывает всё, что набрал в рот. Заходится кашлем и мысленно радуется, что не додумался запить; точно бы пустил носом фонтан .       — Чего?.. — Он хрипит, кое-как подавляя приступ кашля. — В смысле, э-э-э, да?       На его лице буквально яркими маркерами выведено, что к такому жизнь его явно не готовила.       Не в плане каких-то серьёзных отношений или намерений на чужой счет. А вот... к этому!       Тоха уже не в том возрасте, чтобы рассыпаться на сопливые «вот, должно быть так и сяк, и романтик, и розовые бантики на коробочках». Нет. Просто почему-то он был уверен, что нечто подобное последует с его подачи и по его инициативе. И что за такие мувы Витя ему настучит по хлеборезке. Но Витя в очередной раз удивляет, врубая какую-то совершенно незнакомую Тохе радио-волну.       — Короче, — продолжает он говорить. — Я ни хуя не знаю, как там принято. Чё тя парит? Я хуй знает. Может, боишься, что мои пацаны начнут выделываться? Не парься. Я им всем морду порву, если… ну, не знаю, ты решишь меня засосать на улице, вопреки инстинкту самосохранения. Хотя лучше так не делай. Ну, время щас так се. Слышал чё-то там про новый закон, типа быть пидором теперь не только здесь, а по всей стране запретили. Прикинь? Оборжаться. Чё там ещё у тебя было?.. А, да похуй мне, как ты одеваешься. Хоть в платье ходи. Но всё-таки лучше по улице не ходи. Мне не стрёмно, я просто, ну, за тебя трясусь. А, — он резко подбирается и садится, прервав свой монолог. Всматривается в Тохино лицо и медленно протягивает руку. Тычет ему прямо в грудь. — Мы это не будем каждый день обсуждать, но сегодня что-то типа твоего дня рождения. Так что лови момент. А ещё расскажи, что это, блядь, за гонки, о которых постоянно трещит Сонька. И кто такой, нахрен, Коля? И… — Витя медленно откидывается обратно, вертит в руке бутылку, следя за булькающим за тёмным стеклом пивом. — Скажи ещё чё-нибудь. Скажи, нахуя тебе я.       Недоеденную плюшку Тоха на всякий случай отправляет обратно в тарелку. Пару раз отбивает себе в грудь, наконец, приходя в себя, и ошалело таращится на Витю, будто впервые увидел мужика с протокольной рожей на своей кухне, а не зажимал этого мужика в прихожей минут двадцать назад.       Формально, таким откровенным он заставал его примерно никогда.       Пожалуй, даже в своих самых откровенных снах.       — Дружки твои меня пидором считают с первой встречи, не? — Дёргает разрисованной бровью в вопросе. — Сам же говорил.       Антон разводит руками, мол, ты серьёзно? Когда его вообще волновало то, что кто-то там о нём думает? Именно. Он обвешивается пёстрым барахлом и, если память его не подводит, по ебалу ловит чаще за прикид, нежели за базар.       — Мне плевать, что они обо мне подумают, я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы, — он медленно выдыхает в сторону, принимаясь лохматить и без того свой бедный взъерошенный затылок. — Но платье у Мани стрельну, отвечаю.       Смешок вылетает автоматически. Это и рефлекс, и способ разрядить обстановку. Ему спокойно и, в то же время, беспокойно до потных ладоней.       Витя в принципе лишний раз на разговоры не выходит. Неудивительно, что это выступление сменяет мхатовская пауза.       Тоха подтягивает открытую бутылку и высасывает ту на одну треть, прежде чем продолжить.       — Гонки... ну, обычные уличные гонки, — Антон отлипает от места, но ненадолго; хватает открытую пачку сигарет, замызганную пепельницу с подоконника и зажигалку оттуда же. — Я бы показал тебе, но пока тачку в порядок не приведу — мне там делать нечего, — он клацает языком и, усевшись обратно, закуривает. — А так иногда по приколу парни гоняют, иногда — бабки поднимают на выигранных заездах. Собственно, Коля там как участник как-то объявился. Гонял пару раз, и каждый вёл себя некрасиво, — Тоха пускает дым носом и продолжает. — Не то что бы там правила какие-то были, но новички обычно фигнёй не страдают и понтами не раскидываются. Соня туда из-за Коли, кажется, и попала. Забавно, как вот все звёзды так сложились. Придёшь потом посмотреть, как я гоняю?       Он стряхивает пепел и почувствовав, что больше курить не хочется, ввинчивает окурок в пепельницу. Разрядил обстановку? Ага. Всю обойму. Прицельно. В голову. Но раз уж они не будут обсуждать это каждый день, то Тоха будет дураком, если не поддержит эту неизведанную сторону Вити.       Непогасший окурок успевает потухнуть, пока Антон прислушивается к своему "я". Хотя что уж. К собственному ужасу. Очевидное Тоха понял ещё тогда, когда лежал где-то на трассе и вспоминал «Отче наш», перед тем как ауди размажет его черепушку.       — По-моему, я влюбился.       Его голос звучит спокойно и ровно. Без тени отчуждения и толики сомнения.       Именно так, влюбился.       Это не то фуфло, когда Тоха мутил в школе и шараге с девчонками из параллели, совсем иначе. Тех он из вежливости и папкиного воспитания домой провожал, потому что так положено. Так правильно. С Витей же всё совсем неправильно. Только просыпается Тоха и засыпает с одной определенной рожей в мыслях. Неправильной. Неподходящей. Той, на которой он запомнил каждый шрам и веснушку. Когда только успел? О нет, это не из тех слезливых «с первого взгляда». С первого взгляда Витины друганы лицо ему начистили в его же хате. С третьего — гроза района его спутал с кем-то. И это «спутал» всё в нем перемешало. Тоха увидел то, что другие никогда не увидят. И эта мысль засела в башке, обронила семена и пустила корни точно в мозг, расцветая с каждой новой встречей. Пугая и привязывая так прочно, что оборвать можно, только вырвав это из себя с корнем.       — Да, так и есть. Влюбился. И сейчас я очень сильно хочу тебя поцеловать.