Предъявы

      На столе — нетронутая лепёшка, ещё одна наполовину приконченная, распотрошённая пачка сигарет и частично содержимое пакета, с которым Витя не успел разобраться. Девять бутылок пива. Одна пустая. К ней прибавляется ещё одна полупустая, когда Витя привстаёт. Стекло звякает. Стул скрипит. Витя тянется к Тохиному воротнику, как только тот заканчивает говорить.       В голове белый шум. Тупо вакуум с какими-то помехами.       Он не думает, когда двигается ближе. Просто делает.       Вмазывается в его губы своими. Упирается рукой в спинку стула, накренив его вместе с Тохой. Деревяшка глухо стукает об стену, но Витя не останавливается. Его рука соскальзывает с воротника — стелется вдоль шеи, оглаживает до самого виска. Витя наваливается, шумно выдыхает прямо в губы и снова целует. Хочет стереть все ебучие границы между ними — давит, хватает, снова давит Тоху в затылок, перебирает в пальцах волосы и сжимает. Стул, который и так держался на последнем издыхании, сдаётся — заваливаясь назад. Под грохотом и с коротким «блядь» Витя дёргает Тоху за поясницу на себя и теснит к углу стола, заставляя присесть (чтобы типа сократить эту ебучую разницу в росте между ними). Несколько смешков вырываются автоматически. Было бы забавно уронить Тоху снова, как в первый раз в гостях у той рыжули. Но веселье быстро выветривается, стоит к Тохе приглядеться.       Бля.       Витя мажет рукой по его щеке как заколдованный, не находя, что сказать. Клонит башку и отирается виском о Тохин. Может он всё так поймёт, без слов? Было бы ахуенно. Было бы просто ахуительно.       — Если ты не потрогаешь меня прямо сейчас — я просто сдохну.       Витя вынужден констатировать, что больше не любит одиночества. Что ему оно больше дико не по кайфу. Что он скучал. Что его плющит и он желает, чтобы это «влюбился» Тоха чувствовал постоянно рядом с ним.       Пальцами скользя по острому колену до бедра, Витя крепко его стискивает. Подлезает так, чтобы разместиться между Тохиных ног, и тянет руку к его паху. Когда на Тохе были короткие треники, было проще. Наверное, всё же не стоило пускать его в душ. Хотя... Есть что-то в том, чтобы пялиться вниз и пересчитать пуговицы, прежде чем расстегнуть ширинку.       Витя мучительно долго возится с узкими джинсами, и чем дольше возится, тем сильнее теряет терпение.       Он хочет облапать все Тохины линии.       Разговоры кончились. Теперь можно ждать очередного прилива Витиного вдохновения только в следующем году.       Ведь Тоха сам, прыгая по начерченным Витей квадратикам, нарисованным мелом, дал добро на это: «замутим?» — «в смысле, э-э-э, да?». Такого ответа достаточно.       Он врезается губами в скулу, прикусывает за челюсть, мажет языком по завитку уха, громко выдыхает туда же — и всё по-новой, жадно и несдержанно касаясь каждого отрезка кожи. Однажды Тоха наградил его засосом. Теперь Витина очередь — он кусает Тоху в шею — запускает ладони под его джинсы и стискивает бледную тощую задницу. На пробу разминает ту в своих руках и оглаживает кончиками пальцев по контуру.       Его пирсингованный придурок.       Витя основательно напирает, чтобы Тоха окончательно убедился, что в ляжку ему упирается далеко не зажигалка.       Стол отъезжает назад со скрипом, бутылки жалобно стучатся боками. На пол падают упаковки сухарей, чипсов и ещё какая-то хрень. Но Витя не реагирует, заваливая Тоху на стол. И целует. Целует. Открывает глаза, смотрит на Тохин еблет и целует его с неприличной для пацана нежностью. Розовые сопли, вся хуйня, но Витя по-натуре неаккуратный и резкий — так что сопли не настолько розовые, как, быть может, ему хотелось. Или не хотелось. Ай, похуй.       Он отлипает внезапно, облокачивается на стол и зависает сверху, атакуя Тохино лицо пристальным взглядом. В горле комом встаёт вопрос, который задать необходимо, иначе Витя не решится продолжить. Иначе он себя не простит, если не спросит, прежде чем продолжить.       Но спрашивать о таком охуеть как стрёмно. Ведь вот он — полный решимости пацан, ему подмигнули фарами, врубили зелёный — и вроде как всё чётко. Да хер там... Есть в башке ебучий предохранитель, из-за которого внутри неспокойно.       Потому что страшно пиздец.       Потому что мало ли бортанут. Потому что хочется до дрожи, но если нет, то нет. Витя не тронет. Сгорит изнутри, но не тронет.       — Просто кивни, если не против.       В любом случае, подходящего вопроса, чтобы самому не отъехать, подобрать не получается.       — Это... — Тоха отводит взгляд в сторону и продолжает намного тише. — Я это... ну... Ни разу — в этом смысле.       То, что тот нихуя не умеет, и без того ясно. Мог и не озвучивать. Зато Витя теперь себя чувствует (примерно секунду) каким-то растлителем. Неприятное чувство. Хорошо, что Тоха вовремя подтягивается и стучится об его лоб своим, давая добро одним смазанным кивком. Этого достаточно, чтобы в глубоком внутреннем мире Вити взорвалась последняя лампочка, и свет погас.       Зато в реальности всё дохуя видно — и Тохины уши, и щёки — горящие со стыда. Блядь, лишь бы кони не двинул, когда Витя без штанов его оставит. И со своими попрощается.       Он коротко улыбается и осторожно дёргает башкой, отираясь о чужой лоб. Бодает, укладывая Тоху обратно, и после этого выпрямляется.       — Снимай штаны, — говорит, и закидывает руки назад, соскребая с себя футболку. Швыряет на пол беленький найк и проводит ладонью по Тохиной ноге, как только джинсы с него слетают.       И почему его конечности всегда такие холодные? Не то чтобы это неприятно. Даже наоборот… очень приятно.       Витя рывком подтягивает к себе Тоху за бёдра. Умещается между его ног и вжимается пахом в зад.       В этот раз трусы с машинками никого не спасут.       Витя ведёт ладонями выше, мажет по коже, по рёбрам, задирает Тохину футболку, обнажая каждую татуировку. Целует в солнечное сплетение и мучительно двигает бёдрами, отираясь о его задницу.       Господи, блядь, надели его стойкостью и терпением не натянуть это девственное очко на стояк прям так. Витя толкается снова. Более ощутимо. Стол в очередной раз отъезжает. Всё ближе и ближе к окну. Для Тохи это, может, и хорошо. Будет шанс съебаться. Но даст ли Витя ему съебаться? О, блядь, ни за что.       Выдернув из кармана презик, Витя кидает блестящую упаковку прямо Тохе на грудь. Демонстративно, небрежно, в привычной грубой манере. Не такой нежной, как он делал всё до этого. Затем давит Тоху в колено, укладывая набок. Затем снова давит — только Тохе на висок. Тянет другую руку к своему рту, облизывает пальцы и отводит в сторону. Наклоняется так низко, что почти ложится на Тоху сверху.       Большим пальцем тянет резинку Тохиных боксёров вниз и опускает до тех пор, пока ему не покажется достаточно.       Влажными пальцами мажет снизу. Отирается вдоль мышц, не спеша внутрь.       Дразнит. Дразнит реально, наглаживая по ложбинке, пока безымянный не упрётся. Немного давления, и фаланга едва пролезает внутрь. Витя мягко бьётся лбом в патлатый висок, перебирает Тохины волосы, поджимая те у корней. Громко дышит на обвешенное пирсой ухо и медленно, до ужаса медленно вводит палец глубже.       Нашарив скатившийся с футболки на стол презик, Витя тянет блестяшку в рот и зубами дербанит упаковку. Закидывает руку вниз и выжимает оттуда всю смазку, которую только можно выжать.       Из-за потери опоры заваливается на стол тоже. Прям Тохе за спину. Раскатывает холодную жижу по пальцам. Затем по Тохиному очку, в которое тут же протискивается.       Узко пиздец. Он осторожничает — следит за Тохиной реакцией — мониторит каждый выдох и движение плеч. Неприятно, да? Ничё, щас втянется. Витя на это охуеть как надеется. А потому заползает глубже. Давит на стенки, выискивая то самое местечко.       Щас, щас будет приятно. Пиздец как хочется, чтобы ему было приятно. У Вити эта мысля в темноте загорается. Одна, сука, единственная мысль — и больше не отпускает. Он шумно выдыхает Тохе в загривок — его же прикусывает. Медленно вытягивает палец до середины фаланги и тут же вводит обратно. Без спешки. Хочется его растянуть хорошенько. С кайфом. Без боли. Этим Витя готов заниматься хоть весь день, пока долбаное солнце не погаснет.       Запихав свободную руку под Тоху, он оплетает его поперёк туловища и притягивает к себе. Вжимается в острые лопатки грудью и гладит по ноге. Забирается между бёдер — в конце концов — кладёт руку на Тохин стояк. С кайфом. Без боли. Сука, блядь.       Не удержавшись, Витя на пробу двигает пальцем внутри примерно так же, как хочет его трахать. Поначалу. То есть не слишком быстро. Но явно быстрее и резче, чем растягивал до этого. Очерчивает член через ткань свободной рукой. И всё по новой — медленно — почти лениво толкается внутрь, упираясь пальцем в стенку. Нашёл. Давит на неё посильней, периодически отпуская, но не вынимая пальца.