Предъявы

      Думал ли Антон, что когда-нибудь будет чувствовать себя девственником? Нет. Во всяком случае, он перестал так думать лет в пятнадцать, когда впервые лапал за сиськи Ленку из одиннадцатого. С ней же статус этот и поправил. И если бы кто-нибудь ему тогда сказал, что градус неловкости расхуярит все границы понимания через десять лет — Тоха покрутил бы пальцем у виска или рассмеялся в голос.       Вите же хватает одного блядского предложения, чтобы все его органы буквально начали шкварчать от перебоев с теплорегуляцией.       Пожалуй, в последний раз Тоха испытывал подобное смущение тогда же в школе, когда их всем классом потащили на осмотр в поликлинику: девочки направо, к гинекологу, мальчики налево, к суровой дамочке, чья дежурная фраза покалечила не одну юношескую психику.       — Снимай штаны.       В этот раз, правда, от портков Тоха избавляется куда охотнее, пусть и стягивать с себя шмотье на столе — задачка со звёздочкой.       В последнюю очередь его сейчас парит принт на нижнем белье. Уж поверьте, скинутая футболка и давление ниже поясницы, с легкостью способны переманить на себя всё внимание.       Тоха следит за каждым Витиным движением; что-то улавливает взглядом, что-то лишь чувствует.       Страшно? Мягко говоря. Будь он достаточно пьян, то наверняка позволил бы себе куда более распущенное поведение. Сейчас же — только фиксирует каждый момент, раз от раза забывая, на какой секунде делать вдох, а на какой — выдох.       Он ведь уже видел Витю без одежды. Более того, опытным путём выяснил, что тычущий в него член не порвёт ему пасть... в случае чего. Что ж тогда так сложно расслабиться-то?!       Тоха — точно безвольная кукла поддаётся каждому движению, не замечая, как неудобно ёрзать обтянутыми кожей костями по твердой поверхности. Справедливости ради, Антон лишний раз и шевельнуться боится, наглухо завязший в чужих руках, низком шёпоте и чёртовом дыхании на ухо. Он податливо клонит голову, принимая все мурашки, которые покрывают его целиком. Он, сука, издевается?       И вскоре становится предельно ясно: да, он издевается.       Обычно острый на язык Тоха теряется как малолетка; вместо подкола, всё, на что он сейчас способен — неосторожный шумный выдох, сбивающий все его очки в ноль. Он старается отвлечься, не думать и угомонить нервишки. И в этих трепыханиях у него выходит целое нихуя. Особенно когда от просто непривычных ощущений дело переходит к пиздецки непривычным.       Всё Тохино тело моментально напрягается. Сжимается, будто стараясь сопротивляться осторожному, но, тем не менее, вторжению туда, куда, блядь, ничего за все его годы не было засунуто. Кроме общественного мнения и мамкиных мечт о красном дипломе хирурга.       Тоха закусывает губу сильнее нужного, в какой-то момент даже словив мысль стопорнуть Витю. Спасибо, Господи, тот сейчас рожи его не видит: как сползлись к переносице брови и как он позорно жмурится, уговаривая себя потерпеть.       Тоха бы соврал, если бы начал вопить, что всё это невыносимо больно и вообще, кажется, его тело на такие выкрутасы не рассчитано. Витя действительно нежен и, возможно, только поэтому львиная доля дискомфорта бьёт по Титову не физически. Ему непривычно. Катастрофически странно. Максимально неловко.       В конце концов он даже не сразу догоняет: нравится ему или нет.       Внутренние метания едва ли не переваливаются на совершенно новый уровень и, будто уловив его смятение, Витя сбивает всё одним укусом. Заставляет дрожать вовсе не от неоднозначности собственного положения.       Антон заводит не прижатую к столешнице ладонь за спину. Шарится, не глядя, нащупав сперва чужой бок, а следом — кажется, бедро. В него-то он и впивается пальцами, то ли удерживаясь от жгучего желания прикасаться, то ли удерживая разогнавшегося Витю.       — Бля, ты!.. — Тоха пытается выдавить из себя хоть что-то членораздельное, но для убедительности он, увы, выбрал слишком неподходящий момент.       Будь это всё видеоигрой, он бы наверняка заявил, что Витя только что открыл какую-то новую ачивку. Тоха толком не понял, что это было, но его как прострелило.       На мгновение все мышцы будто поросли мягкой ватой, а в мозгу отозвалось нечто совершенно незнакомое. Внезапно приятное. От неожиданности он даже не понял, что привычное задушенное пыхтение разбавило вполне себе однозначное мычание, а спина невольно выгнулась и пальцы на ногах захотелось страшно поджать. Ну, он и поджал...       ...Но какого хуя?       Тоха ёрзает, запрокидывает башню, по-прежнему продолжая жмуриться, и подаёт голос:       — Вот это... сделай это снова…       Витя повторяет, и с каждым новым его движением Тоха убеждается, что это та самая хрень, которую ебейше хочется прочувствовать. Что-то непривычное, тянущее и заполняющее. Охуеть какое классное. Всё остальное будто бы отходит на задний план, вымещенный новыми ощущениями. За них Тоха и цепляется, кое-как умудряясь расслабиться.       Ему всё ещё непривычно и неловко, но тело требует продолжения, пока в мозгу взрываются крошечные атомные бомбы, наполненные противоречиями.       Тоха дёргает бедрами, толкаясь Вите в ладонь, и отлетает, теряясь в собственных ощущениях, на фоне которых, в общем-то, и несчастный стол уже не кажется таким уж неудобным. А следом — теряется снова, различив теперь кажущуюся непривычной пустоту сзади.       Но непривычности только начались.