You're pushing me to sin

Боль от удара была острой и жгучей, но ещё болезненнее была обида. Десятилетний Чуя сжался на полу, не в силах понять, за что. За то, что осмелился сказать «не хочу»? За то, что усомнился в необходимости ежедневных молитв? Ему никто не объяснял — зачем, почему, для чего? Мир веры был навязан ему, как тесная, не по размеру одежда. <<Я тебя не спрашивал, чего ты хочешь! Ты будешь делать то, что я скажу!>> — рычал Иоши, и каждое слово впивалось в детское сердце, как заноза. Если бы была жива бабушка... Она бы прижала его к себе, её добрые руки утешили бы боль. Она бы поругалась с отцом, а вечером прочитала бы сказку и шепнула: <<Занимайся тем, что делает тебя счастливым, мой мальчик>>. Но бабушка была далеко, под слоем холодной, гнилой земли, и от неё остался лишь скелет в гробу. Некому было больше толкать его вперёд, некому защитить — даже мать лишь молча отворачивалась, беспомощно сжимая руки. И Чуя научился глотать слёзы, проглатывать протест и покорно идти по натянутому отцом канату. Коë и Тачихара стали его спасением — теми, кто видел и принимал его настоящего, без масок и притворства. Они были его опорой, его единственным миром, где он мог быть собой. Но в глубине души он всегда боялся, что что-то — или кто-то — рано или поздно их разлучит. Он с ужасом представлял, как после учёбы отец насильно женит его на Марианне, которая с навязчивой сладостью строила ему глазки. В такие моменты он пытался быть благодарным: за крышу над головой, за еду, за деньги, за крупицы внимания. <<Но почему, — думал он, — отец всегда портит всё хорошее, что делает, причиняя мне боль?>> Переломный момент наступил, когда Иоши в ярости швырнул тарелку в сторону Анастасии. Чуя, не помня себя, бросился между ними, впервые в жизни закричав на отца. Он не чувствовал ничего, кроме бешеной ярости и леденящего страха, но отец, к его удивлению, отступил. С тех пор ссоры стали реже. Любовь... Это чувство казалось ему чужим и далёким. Девушки в классе отталкивали его своими интригами и фальшью. Мысли о мальчиках он даже не допускал — после четвёртого класса он просто вычеркнул эту тему из своей жизни. На все вопросы он отвечал одно: <<Мне никто не нравится>>. Он действительно не встречал человека, который мог бы тронуть его сердце. Любовные записки, тайком подброшенные на парту, неизменно оказывались в мусорной корзине. Его единственной, тайной страстью стал шоколад — особенно с карамельной начинкой. Он завораживал его: как он красиво ломается, как тёплая, тягучая начинка вытекает наружу, заставляя сглотнуть слюну, как дурманяще пахнет какао, словно околдовывая. Но что делать, если и эта маленькая радость была под запретом?

***

Сознание вернулось к нему резко и болезненно. Чуя вскочил с кровати, и мир поплыл перед глазами. Голова раскалывалась, а внутри была лишь пустота, пожирающая всё изнутри. На нём всё ещё была вчерашняя одежда, от которой несло табаком и перегаром — тошнотворный коктейль, от которого тут же подкатил ком к горлу. С трудом подобравшись к шкафу, он нашёл свою спасительную пижаму и чистое бельё. И тут, как удар хлыстом, в памяти всплыл образ Осаму. Головная боль мгновенно усилилась, пульсируя в висках. В квартире было пусто. Он прошёл на кухню, жадно выпил два стакана воды, затем направился в ванную. Горячий душ немного смыл и физическую, и душевную грязь, ослабив боль. Он почистил зубы, стараясь счистить и привкус вчерашнего позора, и закинул одежду в стиральную машину. В этот момент на пороге появилась Коë с двумя тяжёлыми пакетами. —Доброе утро, мой маленький алкаш, — произнесла она с лёгкой укоризной. —Доброе, — буркнул он, забирая у неё пакеты и направляясь на кухню разгружать продукты. — Купила тебе йогурт, сейчас сварю кашу, — она достала с нижней полки коробку с гречкой. —Спасибо, — тихо сказал он. Между ними повисло напряжённое молчание. Чуя чувствовал — Коë чем-то недовольна, и это пугало его куда сильнее, чем похмелье. Его сестра была доброй, но справедливой, и за любой проступок могла устроить настоящий разбор полётов. На кухне зазвучали привычные утренние шумы: грохот кастрюль, шипение кипящего чайника, ровное постукивание ножа по разделочной доске. Вскоре воздух наполнился ароматом свежей выпечки, и Чуя на мгновение закрыл глаза, вдыхая этот уютный запах. — Иди завтракать! — позвала Коë. Чуя с телефоном в руке послушно сел за стол.Перед ним красовалась тарелка с рассыпчатой гречкой, ломтиками авокадо, пиала с бананом, политым йогуртом, круассан с миндальной начинкой и кружка с крепким чёрным чаем. — Приятного аппетита. —И тебе, — ответил он, чувствуя, как на него ложится тяжёлый, изучающий взгляд её алых глаз. «Начинается, — подумал он. — Сейчас будет допрос. Или... Осаму уже всё ей рассказал?» Но почему тогда он ещё не наказан? — Чуя, — начала она, и её голос был спокоен, но твёрд. — Я понимаю, ты уже взрослый и волен сам принимать решения. Но я очень советую тебе быть осторожнее с алкоголем. Осаму вчера буквально принёс тебя на руках, ты отключился после пары бокалов. Чуя замер, с трудом проглатывая комок гречки, и кивнул. Значит, Осаму не рассказал. Не сказал ни про бутылку вина, ни про его грубость, ни про... поцелуй. Память, будто киноплёнка, прокрутила перед ним самые сокровенные и стыдные кадры вчерашней ночи.

***

Чуя резко, с присвистом вдохнул через нос, когда их языки соприкоснулись. Осаму грубо прижал его к холодной кирпичной стене, его рука скользнула под свитер, прошлась по тонкой майке и прижалась к горячему боку. Другая рука лежала на его шее, пальцы слегка сдавливали её. Чуя, в свою очередь, запутал пальцы в густых каштановых волосах Осаму, притягивая его ещё ближе. Мысли путались и расплывались в алкогольном тумане. Он чувствовал, как чужая, уверенная рука скользит по его телу, будто ощупывая, изучая. Пальцы спустились ниже, нашли ягодицу, осторожно, но властно сжали её. Чуя вздрогнул, когда Осаму прикусил его нижнюю губу и оттянул, вырвав из груди тихий, сдавленный стон. «Интересно, увидимся ли мы после этого ещё раз?» — пронеслось в его опьяневшем сознании. Рука с его шеи переместилась на талию, а колено Осаму прочно заняло позицию между его бёдер. Чуя внутренне сморщился от этого навязчивого, властного жеста. «Увидитесь, конечно, — саркастически ответил сам себе внутренний голос. — Его дядя закрутил роман с твоей сестрой». Чуя с силой отстранился, жадно глотая холодный ночной воздух. Всё его тело сотрясала мелкая дрожь. Он не видел выражения глаз Осаму — злится ли он, растерян или ему всё равно? Пользуясь моментом, Чуя прижался лбом к его груди, ища хоть какой-то опоры. — Ты... — в голосе Осаму слышалось странное сочетание удивления и раздражения. Он обхватил пальцами запястье Чуи, заставляя того поднять голову. Но Дазай увидел лишь бледное, осунувшееся лицо и глаза, затуманенные не столько страстью, сколько тошнотой. Чуя уже ничего не мог с собой поделать. Тошнота накатила внезапно и неумолимо. Он прижал ладонь ко рту, но было поздно. — Блядь! — резко выругался Осаму, когда поток рвоты обрушился на его чёрную водолазку. Липкая, дурно пахнущая жидкость растеклась по ткани, вызывая у него приступ острого отвращения. У Чуи не было сил даже на стыд. Он почувствовал, как ноги подкашиваются, мир поплыл перед глазами и погрузился во тьму. Осаму, ругаясь сквозь зуба, успел подхватить его, не дав рухнуть на бетон. — Ну и шикарный первый поцелуй у нас вышел, — с горькой усмешкой прошипел он. Одной рукой придерживая бесчувственное тело, другой он с трудом стянул с себя испорченную водолазку и швырнул её в ближайший мусорный бак. Под тканью открылось тело, с ног до головы забинтованное — от самой шеи до запястий. Выбора не оставалось. Осаму взвалил Чую на руки, и разница в их росте — его метр восемьдесят против метра шестидесяти у Чуи — стала ещё очевиднее. Пробираясь обратно через толпу с телом на руках, он отмахивался от редких вопросов: «Всё нормально, друг перебрал». У своего столика он нашёл Гоголя с рюмкой водки и мрачно бубнящего Достоевского. Осаму тяжело рухнул на диван, всё ещё держа Чую. — С ним что случилось? — с неподдельным испугом в голосе спросил Николай. —Да вот, блеванул на меня и благополучно отрубился, чуть не грохнулся об пол. —Надо было его остановить, когда он начал опустошать бутылку, — сухо заметил Фёдор. —Я похож на няню? — огрызнулся Осаму. Его взгляд упал на шляпу Чуи, валявшуюся на диване. Он взял её, покрутил в пальцах. <<Безвкусная шляпа>>, — подумал он. Не знай Чуя об этой мысли, он бы пришёл в ярость — для него этот головной убор был идеальным завершением образа. Осаму нахлобучил шляпу на голову бесчувственного Чуи, заправил выбившуюся прядь за ухо и снова поднялся, держа его на руках. —Есть способ разбудить Белоснежку, — с намёком усмехнулся Гоголь. Осаму на секунду замер,его взгляд скользнул по нежно-розовым, слегка прикушенным губам. Чуя и вправду был красивым — фарфоровая кожа, большие голубые глаза, огненные волосы. Интерес к Накахаре был для него самого загадкой. Осаму был атеистом и обычно избегал верующих, считая их лицемерными и навязчивыми. Но Чуя был другим. В нём чувствовался бунтарский дух, реализм, вера только в то, что можно пощупать. — Осаму? Всё в порядке? — в голосе Фёдора послышалась лёгкая тревога. —Да, — тяжело выдохнул Осаму. — Ладно, мы пошли. Увидимся. Коля помахал им рукой,а Фёдор, массируя переносицу, проводил их задумчивым взглядом. Что-то в Накахаре вызывало у него смутную тревогу. Парень казался добрым, хоть и с трудным характером, но Фёдор чувствовал — что-то не так. <<Бог не даст ему шанса, я это чувствую>>, — прошептал он. Гоголь лишь удивлённо хлопнул его по плечу. Посадить Чую в машину оказалось непростой задачей. Тот, даже в отключке, вцепился в Осаму, обвив его шею руками. —Сука, мелкая, отпусти, блядь! — выругался Осаму в сердцах. В итоге ему пришлось сесть за руль и усадить Чую к себе на колени. Тот что-то мычал и ворочался, пытаясь устроиться поудобнее. Управлять машиной в такой позе было адски неудобно, но Осаму с удивлением ловил себя на том, что ему нравится этот лёгкий, кокосово-клубничный запах его волос. <<Виноват алкоголь>>, — убеждал он себя. В какой-то момент Чуя приоткрыл глаза, сонно уставился на лицо Осаму, что-то пробормотал, прижался к его груди и, отпустив шею, начал водить ладонью по его торсу. — Хватит, чёрт мелкий, — проворчал Осаму. Чуя в ответ что-то невнятно и грубо буркнул,похожее на мат, потом уставился на дорогу и затих, обхватив Осаму за талию. Осаму тяжело вздохнул, чувствуя под ладонью чью-то чужую, но приятно округлую задницу. Алкоголь буйствовал в крови, рождая лишь два желания — выкурить сигарету или кого-нибудь трахнуть. Но трахать пьяного Чую в машине он не собирался. На худой конец сгодилась бы официантка из клуба — быстрый перепихон, пачка купюр, и свобода. Осаму не считал себя геем. У него был опыт с парнями, но он предпочитал активную роль. Девушки нравились ему больше — их мягкость, грудь, вагина. Но Чуя... Чуя был другим. Другим типом, который вызывал не просто мимолётное влечение, а что-то более устойчивое и тревожное. <<Хоть бы менты не остановили>>, — думал он, прибавляя газу. Но вскоре ему пришлось резко свернуть к обочине. Он достал из бардачка сигареты. Никотин был его единственным универсальным успокоительным — он снимал и стресс, и агрессию, и похотливые мысли. Бросить он не мог — слишком уж несправедливой и жестокой была его жизнь. Он рано потерял родителей. Вернее, они продали его Огаю, чтобы покрыть долги. Огай, впрочем, их всё равно убил, а его, Осаму, воспитал как сына, хотя называть того отцом Дазай не мог. В десять лет Огай вывез его из Йокогамы в Москву. Осаму презирал своих родителей — они могли бы бороться, но предпочли сдать собственного сына. И кому? Самому жестокому и хитрому человеку в Японии, который держал под контролем все теневые организации. Огай держал Осаму близко, боясь, что тот однажды убьёт его и займёт место наследника. Но у Осаму были свои планы. Его единственным светлым воспоминанием из детства был помощник Огая, Хиротсу — старик, который читал ему сказки, учил стрелять и бороться. Он разрешал называть себя дедушкой. Хиротсу управлял «Ящерицами» — особым отрядом, наводящим ужас на всю Японию. Осаму не знал, кто входил в их состав, но был уверен, что сильнее и умнее их всех. Он знал эту грязную жизнь как свои пять пальцев. И знал свою главную, ненормальную страсть — тягу к смерти. Смерть была его богиней, его судьбой, его заветной мечтой. Перерезать вены, повеситься, утонуть, принять смертельную дозу таблеток — вот его истинные цели. Ему не нужна была учёба, не нужна любовь. Ему нужна была смерть. Но пока Осаму Дазай был жив. Огай нашёл слишком хороших психологов, которые на время «вылечили» его от суицидальных наклонностей. Он жил, словно замороженный, не находя в жизни ни смысла, ни радости. Он докурил сигарету и швырнул окурок в открытое окно. Ночной ветерок освежал мысли. Он посмотрел на луну — одинокую и прекрасную в своём ночном величии. «Всё в этом мире дополняет друг друга, — подумал он. — Море и небо, звёзды и луна, облака и солнце, дождь и туман... жизнь и смерть». Тихий, внезапный чих Чуи заставил его вздрогнуть. Он не стал его пересаживать. Ему... нравилось, что он сейчас не один. Чуя был словно луч солнца в его тёмном небе. Но солнце слишком яркое, слишком обжигающее для тех, кто привык к темноте. Осаму кончиками пальцев дотронулся до его щеки, провёл по линии подбородка. Длинные ресницы отбрасывали тени на бледную кожу. Он резко убрал руку, ругая себя за эти мысли, и с силой нажал на газ. Машина рванула вперёд, унося их прочь от этой ночи.

***

Чуя сидел, прислушиваясь к собственному сердцу, которое отчаянно стучало в груди. Мозг кричал от стыда, глаза метались по сторонам. Коë, напевая незнакомую мелодию, спокойно мыла посуду. Он не знал, как теперь смотреть в глаза Осаму. Что сказать? Как объяснить произошедшее? Сделать вид, что ничего не было? Не выйдет! Он проклинал себя за тот поцелуй, за своё поведение. Они знакомы всего два дня, а он уже целовался с ним и лапал его, как последний развратник. <<Ничего страшного, — пытался он себя успокоить. — У каждого бывает. Подумаешь, он, возможно, мой будущий родственник. Подумаешь, его дядя встречается с моей сестрой. Подумаешь, мы теперь будем видеться каждую неделю. Подумаешь, я его поцеловал, облапал и заставил таскать себя на руках...>> — Ты же помнишь, что завтра твой первый день в институте? — голос Коë вернул его к реальности. —Уже завтра... — с тоской протянул он. —Не волнуйся, всё будет хорошо. Я тоже ужасно нервничала перед своим первым днём, — она сделала глоток кофе из своей любимой кружки. Её страсть к этому напитку началась на первом курсе, и теперь без кофеварки она не могла жить. —Я и не волнуюсь, — тихо солгал он, отодвигая пустую тарелку.