You're pushing me to sin

Слова Осаму повисли в воздухе, холодные и безразличные, как приговор.

«Одевайся. Я отвезу тебя домой».

В них не было ни капли того интенсивного, почти хищного интереса, что был минуту назад. Эксперимент завершен, образцы получены, подопытный кролик больше не нужен. Чуя лежал неподвижно, все еще ощущая на своей коже жгучее эхо прикосновений, влажность чужих губ, дрожь, что все еще пробегала по его конечностям. Стыд был таким всепоглощающим, что он физически чувствовал его тяжесть в животе, комом, подступающим к горлу. Слезы текли по его вискам сами собой, тихие, беззвучные свидетельства его полного поражения. Он не двигался, надеясь, возможно, что земля разверзнется и поглотит его вместе с этим лофтом, этим запахом, этим человеком. — Я сказал, одевайся, — повторил Осаму, и в его голосе появилась легкая, но недвусмысленная стальная нотка. — Не заставляй меня помогать тебе. Угроза, пусть и неозвученная, заставила Чую пошевелиться. Он с трудом поднялся, ощущая странную слабость во всем теле, будто после тяжелой болезни. Он не смотрел на Осаму. Он не мог. Его взгляд упал на аккуратно свернутую одежду. Он потянулся к водолазке, и его пальцы дрожали так сильно, что он с трудом натянул ее на себя. Ткань, еще недавно бывшая частью его защитного образа, теперь казалась ему грубой, чужой, пропитанной позором. Затем джинсы. Каждое движение давалось с огромным трудом. Он чувствовал себя грязным, оскверненным, и мысль о том, что нужно прикасаться к себе, чтобы одеться, вызывала новый приступ тошноты. Осаму наблюдал за ним, прислонившись к дверному косяку. Он не помогал, но и не уходил, его молчаливое присутствие было давящим. Когда Чуя, наконец, был одет, он стоял, опустив голову, глядя на свои кроссовки, не в силах поднять взгляд. — Пальто и шляпа в прихожей, — сказал Осаму и, развернувшись, пошел вперед. Чуя послушно поплелся за ним, как автомат. Он подобрал свое черное пальто и шляпу с алой лентой. Надевая их, он поймал свое отражение в темном стекле панорамного окна. Бледное, искаженное лицо с пустыми глазами. Он не узнавал себя. Осаму уже ждал у открытой входной двери. Он молча вышел, и Чуя последовал за ним, ступив обратно в холодную ночь. Воздух снова обжег его легкие, но на этот раз не принося облегчения, а лишь подчеркивая всю грязь, что въелась в него там, внутри. Путь до машины и сама поездка прошли в абсолютной тишине. Осаму не включал музыку. Он просто вел машину, его профиль в свете фонарей был отстраненным и непроницаемым. Чуя сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как проплывают огни города. Они казались ему теперь чужими, нереальными. Он возвращался в свою старую жизнь, но он уже никогда не будет тем, кто ушел из дома утром. Машина остановилась у знакомого подъезда. Осаму даже не заглушил двигатель, давая понять, что не собирается задерживаться. — До свидания, Чуя, — произнес он, глядя прямо перед собой. Это было все. Ни насмешки, ни угрозы, ни обещания новых встреч. Просто констатация факта. Их пути разошлись. Навсегда? Чуя не знал. И от этой неизвестности ему стало еще страшнее. Он молча открыл дверь и вышел. Он не оглядывался. Он слышал, как дверь закрылась, и как машина плавно тронулась с места, ее урчание быстро затихло в ночи. Он стоял на пустынном тротуаре, и его вдруг затрясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь, идущая из самого нутра. Он сжал кулаки в карманах пальто, пытаясь взять себя в руки, но тщетно. Слезы снова навернулись на глаза, на этот раз от беспомощности и осознания полного одиночества. Он зашел в подъезд, поднялся на лифте. Дверь в квартиру была заперта. Он достал ключ, и его руки тряслись так, что он с трудом попал в замочную скважину. В квартире пахло кофе и чем-то домашним, печеным. Было тепло и уютно. Свет в гостиной горел. — Чуя? Это ты? — послышался голос Коë из кухни. Он не ответил. Он снял пальто и шляпу, бросил их на ближайший стул и, не зажигая свет в коридоре, почти бегом прошел в свою комнату, захлопнув за собой дверь. — Чуя? — голос Коë прозвучал ближе, прямо за дверью. — Ты как? Что случилось? — Ничего! — его собственный голос прозвучал хрипло и резко, почти грубо. — Устал. Хочу спать. За дверью наступила тишина. Он чувствовал ее беспокойство, ее желание помочь, и от этого ему становилось еще хуже. Он был недостоин ее заботы. Он был грязным. Обманутым. Сломленным. Он рухнул на кровать, не раздеваясь, и уткнулся лицом в подушку, стараясь заглушить рыдания, которые рвались наружу. Он проиграл. Проиграл Осаму. Проиграл самому себе. И самое ужасное было в том, что, отмываясь сегодня в душе снова и снова, он понимал — часть его, та самая, порочная и дикая, не хотела стирать эти воспоминания. Она жаждала повторения.

***

Солнце, пробивающееся сквозь щели в шторах, казалось Чуе издевательством. Он не спал. Всю ночь он пролежал без движения, уставившись в потолок, пока темнота за окном не начала сменяться грязно-серым, а затем и розоватым светом зари. Его тело ныло, будто после избиения. Каждое место, к которому прикасался Осаму, было отмечено невидимым клеймом — то ли воспоминанием, то ли фантомным ощущением. Он чувствовал себя грязным, оскверненным, и в то же время... опустошенным. Как будто из него вынули какую-то важную деталь, оставив лишь хрупкую оболочку. Звонок будильника прозвучал оглушительно. Он резко выключил его и сел на кровати. Голова кружилась, во рту был противный привкус. Он медленно поднялся и побрел в ванную, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Когда он все же поднял взгляд, то увидел того же самого человека — те же рыжие волосы, те же голубые глаза, ту же бледную кожу. Но что-то изменилось. Взгляд был другим — не испуганным, а... выжженным. Пустым. В глубине глаз таилась тень, которой не было раньше. Он включил душ, поставил воду настолько горячую, насколько мог вытерпеть, и залез под струи, стараясь смыть с себя не только пот и стыд, но и само воспоминание. Он тер кожу мочалкой до красноты, пока она не начала болеть, но ощущение чужих рук, чужих губ, казалось, въелось в него навсегда. Он оделся автоматически — простые джинсы, свитер, никаких изысков. Сегодня ему было не до стиля. Ему хотелось стать как можно более незаметным. На кухне его ждала Коë. Она сидела за столом с чашкой кофе, и на ее лице читалась тревога. —Доброе утро, — сказала она осторожно. — Как ты...? — Нормально, — буркнул он, отводя взгляд. Он налил себе стакан воды и стал пить, глядя в окно. — Чуя, — голос Коë стал мягче. — Ты вчера вернулся таким... Я волнуюсь. Может, тебе не идти сегодня? Останься, отдохни. Мысль остаться в четырех стенах, наедине со своими мыслями, была для него невыносимой. —Нет. У меня пары. Все в порядке. Он чувствовал, как она смотрит на него, но не оборачивался. Он не мог вынести ее сочувствия. Оно лишь подчеркивало всю глубину его падения.

В институте

Дорога в метро прошла в тумане. Он не слышал музыки в наушниках, не замечал людей вокруг. Он был погружен в себя, в этот новый, чужой внутренний ландшафт, где все было выжжено дотла. Когда он вошел в аудиторию, его встретили знакомые лица. Ацуши, уже сидевший на своем месте, кивнул ему. Рюноскэ, стоявший у окна, обернулся и коротко взглянул на него — внимательно, оценивающе. В его глазах не было осуждения, лишь молчаливый вопрос. Чуя прошел на свое место в конце ряда и уставился в окно. Он чувствовал, как на него смотрят, и ему хотелось провалиться сквозь землю. Казалось, все знают. Казалось, на нем написано огромными буквами: «Смотрите, что со мной вчера сделали». Лекция началась. Профессор что-то говорил о строительных нормах, но слова пролетали мимо ушей Чуи. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку, и перед его глазами снова и снова проигрывались вчерашние события. Прикосновения. Шепот. Собственный стон. Чувство полной потери контроля. На перемене Рюноскэ подошел к его столу. —Все в порядке? — спросил он просто, без предисловий. Чуя лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Рюноскэ постоял рядом несколько секунд, словно давая ему возможность заговорить, но, поняв, что этого не произойдет, тихо сказал: —Если понадобится помощь — я здесь. И отошел. Эта простая, без лишних эмоций поддержка тронула Чую сильнее, чем любые расспросы. Но он не мог принять ее. Он не заслуживал ее. Весь день он провел как во сне. Он отвечал на вопросы преподавателей, когда его вызывали, но делал это автоматически. Он видел, как Ацуши и Рюноскэ переглядываются, чувствовал их беспокойство, но не мог заставить себя с ними взаимодействовать. Он был заперт в стеклянном колпаке своего стыда и отчуждения. Когда последняя пара закончилась, он собрал вещи и быстро вышел из аудитории, не дожидаясь никого. Он не пошел пешком. Он спустился в метро и поехал домой, чувствуя себя беглецом. Дома он снова заперся в своей комнате. Он лег на кровать и уставился в потолок. Тишина была оглушительной. И в этой тишине его мысли начали принимать новую, еще более пугающую форму. Да, он чувствовал себя использованным. Оскверненным. Но... что, если Осаму был прав? Что, если все это — его отец, его вера, его покорность — было лишь стеной, за которую он прятался? А вчера... вчера эта стена рухнула. И за ней не оказалось ничего. Ничего, кроме этого темного, порочного желания, которое заставило его молчать. Которое заставило его ответить на поцелуй. Которое сейчас, в тишине его комнаты, шептало ему: «А что, если он вернется?» Он содрогнулся от ужаса и... предвкушения. Он ненавидел Осаму. Он боялся его. Но он также понимал, что та часть его, которую он так старался подавить, жаждала повторения этой опасной игры. Жаждала снова почувствовать себя живым, даже такой ценой. Он закрыл глаза. Впереди его ждала ночь. Длинная, беспокойная ночь, полная призраков вчерашнего дня и страха перед завтрашним. И самым страшным был вопрос, на который у него не было ответа: кем он станет, когда эта ночь закончится?

***

Последний звонок прозвучал для Чуи как сигнал к бегству. Он вскочил, сгреб свои вещи в рюкзак и, не глядя по сторонам, ринулся к выходу, оставив позади удивленные взгляды Ацуши и Рюноскэ. Ему нужно было прочь. Из этого здания, из этой реальности, где стены, казалось, шептали о его позоре. Он выбежал на улицу, наскоро натянув свое черное пальто. Осенний ветер, резкий и холодный, ударил ему в лицо, но не принес облегчения, лишь заставил сжаться еще сильнее. Он не пошел к метро. Мысль о том, чтобы оказаться в душном, забитом людьми вагоне, была невыносима. Он свернул в сторону парка, надеясь, что тишина и пустота аллей помогут ему прийти в себя. Парк встретил его оголенными, скрюченными ветвями деревьев и шуршанием опавшей листвы под ногами. Сумерки сгущались быстро, окрашивая небо в грязно-лиловые тона. Фонари еще не зажглись, и в провалах между деревьями уже лежала густая, почти осязаемая темнота. Чуя шел быстро, почти бежал, глухие удары собственного сердца отдавались в ушах. Он пытался заглушить их, пытался не думать, но воспоминания накатывали волнами — прикосновения, шепот, собственное предательское тело, отвечавшее на ласки... Он сжал кулаки в карманах, ногти впились в ладони, пытаясь физической болью заместить боль душевную. Именно поэтому он не сразу заметил, что не один. Сначала это было смутное ощущение — чувство чужого взгляда, впивающегося в спину. Он обернулся. Аллея была пуста. Лишь ветер гнал по дорожке клубки пожелтевших листьев. «Паранойя», — прошептал он себе и ускорил шаг. Но ощущение не исчезло. Оно стало навязчивым, давящим. Он снова оглянулся, замерзший пот проступил на спине. В дальнем конце аллеи, в сгущающихся сумерках, стояла фигура. Высокая, в темном длинном пальто, с поднятым воротником. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но... сердце Чуи упало, превратившись в ледышку. Он узнал эту позу, этот контур.

Осаму.

Не было никакой машины, никаких слов, никаких угроз. Просто молчаливое присутствие. Охота продолжалась, но правила изменились. Теперь это была психологическая пытка. Чуя рванул с места, свернув с аллеи вглубь парка, под сень голых деревьев. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, хватая ртом холодный воздух. Он слышал за собой ровные, неспешные шаги. Осаму не бежал. Он шел. Словно знал, что добыча никуда не денется. Паника, слепая и всепоглощающая, захлестнула Чую. Он выбежал на другую аллею, более освещенную, промчался мимо парочки гуляющих, не обращая на них внимания. Он оглянулся — фигура все так же была позади, сохраняя дистанцию, как тень. Он побежал к выходу из парка, к шуму города, к людям. Вот он, проспект, огни, машины. Он выскочил на тротуар, едва не попав под колеса такси, и прислонился к стене какого-то здания, пытаясь перевести дыхание. Его грудь вздымалась, в глазах стояли слезы от страха и бессилия. Он выглянул из-за угла, всматриваясь в поток людей, выходящих из парка. Никого. Никакой высокой фигуры в темном пальто. Облегчение, хлынувшее на него, было таким сильным, что у него подкосились ноги. Он простоял так несколько минут, опираясь о холодный кирпич, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало колотиться как бешеное. «Показалось, — убеждал он себя, направляясь к станции метро. — Просто нервы. Паранойя». Он спустился в подземку, купил жетон, прошел через турникет. На платформе было людно. Он влился в толпу, стараясь держаться поближе к людям, чувствуя ложную безопасность в этом скоплении тел. Поезд подъехал с грохотом. Двери открылись. Чуя вошел в переполненный вагон и протиснулся в угол, уставившись в пол. Он чувствовал себя немного безопаснее. Вот оно, спасение. Сейчас он доедет до дома, закроется в своей комнате, и этот кошмар закончится. Вагон тронулся. Чуя поднял глаза и случайно взглянул в темное окно, в котором, как в зеркале, отражались пассажиры.

И он увидел его.

Осаму стоял в другом конце вагона, прислонившись к двери. Он не смотрел на Чую. Он смотрел в свое отражение в окне, и его взгляд был направлен прямо на отражение Чуи. На его губах играла та самая, знакомая, хищная улыбка. Он поднял руку и медленно, очень медленно, провел указательным пальцем по своему отражению, словно проводя линию по стеклу, прямо по отражению лица Чуи. Ледяной ужас сковал Чую. Это не была паранойя. Это был расчетливый, изощренный террор. Осаму не просто следил за ним. Он играл с ним. Он демонстрировал свою власть, свое всеведение. Он показывал, что может быть везде. В парке. В метро. В его жизни. Он вынырнул на поверхность на какой-то незнакомой, плохо освещенной улице. Промышленный район, глухие фасады складов, редкие фонари, отбрасывающие пулы света на грязный асфальт. Идеальное место для того, чтобы потеряться. Или быть найденным. Отражающая улыбка Осаму в стекле вагона стояла перед глазами, преследовала его. Он должен был бежать. Должен был скрыться. Он прислонился к холодной кирпичной стене, пытаясь перевести дух. Грудь горела, ноги подкашивались. Он огляделся. Ни души. Только ветер гонял по дороге мусор. Слава богу. Он обманул его. Он вырвался. Именно в этот момент из тени глубокого арочного проема рядом с ним вышла высокая фигура. Плавно, беззвучно, как призрак. Чуя замер, сердце его остановилось, а затем рванулось в бешеной скачке. Он попытался отпрянуть, сделать шаг назад, но спина уперлась в ту же кирпичную стену. Ловушка. Осаму стоял перед ним, засунув руки в карманы длинного пальто. На его лице не было ни язвительной улыбки, ни гнева. Лишь холодное, безразличное любопытство, словно он наблюдал за реакцией лабораторной мыши. — Устал? — его голос прозвучал в звенящей тишине пустынной улицы. — Напрасно тратил силы. Зачем бежать от того, чего ты на самом деле хочешь? — Отстань от меня, — выдохнул Чуя, и его голос дрожал, выдавая весь его ужас. — Пожалуйста... просто оставь меня. — Но я не могу, — Осаму сделал шаг вперед, сокращая и без того крохотную дистанцию. — Ты ведь понял, да? Вчерашний вечер... это было не просто развлечение. Это было предложение. Ты его принял. Молчанием. Своим телом. Ты вошел в игру, котенок. А правила таковы — она заканчивается, только когда я этого захочу. Он поднял руку, и Чуя инстинктивно вжался в стену, зажмурившись. Но прикосновения не последовало. Осаму просто поправил воротник его пальто, его пальцы едва коснулись кожи шеи. Это мимолетное прикосновение вызвало у Чуи приступ тошноты и... предательскую дрожь, пробежавшую по спине. — Я не хочу с тобой играть! — крикнул Чуя, отчаянние придавая ему сил. — Я ненавижу тебя! Понимаешь? Ненавижу! Осаму наклонил голову. —Ненависть... ревность... страх... желание... Все это — просто разные грани одного и того же. Сильных эмоций. Ты всю жизнь был словно под колпаком, в стерильной пустоте. А теперь ты чувствуешь. И тебе это нравится. Даже если твой разум отказывается это признавать. Он снова сделал шаг вперед, и теперь их тела почти соприкасались. Чуя мог чувствовать его тепло, вдыхать его запах. Он был в панике, но его тело, его предательское тело, помнило вчерашнее. И оно реагировало. Учащенное сердцебиение, дрожь, прилив жара — все это было не только от страха. — Я отвезу тебя домой, — мягко сказал Осаму, его губы оказались в сантиметрах от уха Чуи. — Но на этот раз... ты сядешь в машину сам. Добровольно. Потому что ты понимаешь, что у тебя нет выбора. Потому что ты понимаешь, что я всегда найду тебя. Всегда. Это не была угроза. Это была констатация факта. Факта, который Чуя уже успел осознать. Бегство бесполезно. Сопротивление бесполезно. Осаму проник слишком глубоко. Он знал его слабые места. Знает, какую струну задеть. Чуя стоял, побежденный. Слезы бессилия текли по его щекам. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел Осаму за эту власть. Но сильнее всего он ненавидел ту часть себя, которая, глядя в эти карие глаза, не могла сказать «нет». Он медленно, как автомат, кивнул. Улыбка, наконец, тронула губы Осаму. Победоносная. Хищная. —Правильный выбор. Он взял его за локоть — не грубо, но твердо — и повел вдоль стены к тому самому арочному проему. В его глубине, в тени, стоял все тот же матово-черный автомобиль. Дверь была уже открыта. Осаму жестом указал ему внутрь. Чуя сделал последний вдох свободного, но такого отравленного страхом воздуха и шагнул в салон. Он уткнулся лицом в стекло, больше не в силах сдерживать рыдания. Он был пленником. Не только этого человека, но и своих собственных темных желаний. И самое ужасное было в том, что, глядя в темное окно, на отражающееся в нем торжествующее лицо Осаму, он не мог сказать с уверенностью — что из этого было для него страшнее.

***

Салон машины снова поглотил его, став одновременно клеткой и исповедальней. Рыдания, которые Чуя пытался сдержать, вырвались наружу — тихие, надрывные, полные такого отчаяния, что, казалось, стекла должны были треснуть от этой боли. Он не просто плакал от страха или унижения. Он плакал от потери себя. От ощущения, что его душа, та самая, что должна была принадлежать Богу, была осквернена, захвачена и перепахана до неузнаваемости. Осаму завел машину, и они тронулись, но на этот раз он не молчал. — Ты думаешь о нëм, да? — его голос был спокоен, будто он комментировал погоду. — О твоем Боге. Смотришь в потолок своей комнаты и шепчешь молитвы, прося защиты. Прося прощения. Чуя вздрогнул, как от удара. Словно Осаму читал его самые потаенные мысли. — И что же? — продолжал Осаму, плавно поворачивая руль. — Он тебя услышал? Защитил? Нет. Потому что я здесь. Рядом. И я реальнее, чем все твои молитвы. В этих словах была кощунственная, леденящая душу правда. Чуя всю жизнь верил — или заставлял себя верить — в высший порядок, в божественное провидение, в наказание за грехи и спасение для праведных. А теперь... теперь ему казалось, что сам Господь отвернулся от него. Или, что было еще страшнее, послал ему испытание. Не ангела-хранителя, а демона-искусителя в обличье насмешливого, красивого юноши по имени Осаму Дазай. Этот демон не соблазнял его богатством или властью. Он соблазнял его его же собственной, темной, запретной сущностью. Он стучался в самую дверь его души, которую Чуя всегда держал на запоре, и та... та сама открывалась ему навстречу. — Ты для меня... как наказание, — выдохнул Чуя, глядя в темное окно, по которому струились его слезы. — Или... испытание. Которое я не могу пройти. Осаму коротко рассмеялся. —Наказание? Испытание? Какие у тебя высокопарные, старомодные понятия. Я — не наказание, котенок. Я — освобождение. Тот, кто пришел сорвать с тебя эти вериги, которые ты по ошибке называешь верой. Тот, кто показывает тебе, кто ты есть на самом деле. А ты... ты благодарен мне за это. Глубоко внутри. Ты просто боишься в этом признаться. И снова — удар в самую точку. Чуя чувствовал, как его вера, этот единственный, незыблемый фундамент, на котором держалась вся его жизнь, дает трещины и рушится, погребая под обломками того человека, которым он был. На его месте оставалось нечто испуганное, растерянное и до ужаса порочное. Машина снова остановилась у его дома. Осаму даже не посмотрел на него. —Можешь идти. Чуя неподвижно сидел, не в силах пошевелиться. Выйти означало вернуться к обычной жизни. К Коë. К учебе. Притворяться, что ничего не произошло. Но как он может притворяться, когда демон сидит у него в крови? Когда каждое воспоминание о вчерашнем дне, о сегодняшней погоне, о каждом прикосновении — это раскаленное клеймо на его душе? — Я... я не могу, — прошептал он, и это была чистая правда. Он боялся остаться наедине с собой. — Не можешь что? — Осаму повернулся к нему, его глаза в полумраке светились холодным азартом. — Вернуться к своей старой жизни? Потому что она теперь кажется тебе фальшивой? Поздравляю. Ты начинаешь прозревать. Он потянулся и открыл дверь со стороны Чуи. —Иди. Беги к своей сестре. Молись своему Богу. Пытайся забыть. — Его губы изогнулись. — Но мы оба знаем, что у тебя не получится. Ты теперь мой. Так же, как я, в каком-то смысле, твой. Это симбиоз, котенок. Мы связаны. И чем больше ты будешь сопротивляться, тем сильнее будет эта связь. Чуя вышел из машины. Его ноги едва держали. Он стоял на тротуаре и смотрел, как черный автомобиль бесшумно растворяется в ночи, как призрак, выполнивший свою миссию. Он не сразу пошел в дом. Он поднял глаза к небу, к редким, тусклым звездам, проглядывающим сквозь городскую дымку. «Почему?— мысленно взмолился он. — За что? Если это испытание... то я не выдерживаю. Я сломлен. Если это наказание... то я принял его. Что теперь?» Но небеса молчали. Не было ни знака, ни ответа. Лишь холодный ветер и гул города. И всепроникающее, ужасающее чувство, что Осаму был прав. Бог не пришел ему на помощь. Потому что, возможно, эта борьба была не с внешним демоном, а с демоном внутри него самого. А с такими демонами, как знал Чуя, приходится сражаться в одиночку. И он уже проигрывал эту битву.