You're pushing me to sin

Чуя стоял на тротуаре, пока фары машины Осаму не растворились в потоке машин, словно дьявол, вернувшийся в ад, из которого явился. Но его присутствие не исчезло. Оно витало в воздухе, пропитывало кожу Чуи, поселилось тяжелым камнем в его груди. Он зашел в подъезд, и его пальцы снова дрожали, когда он вставлял ключ в замок. Дверь открылась, и на него пахнуло теплом и запахом жареного картофеля — обычной, нормальной жизнью, которая теперь казалась ему чужой, словно он смотрел на нее через толстое стекло. — Чуя! — Коë вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Ее лицо, сначала обрадовавшееся, тут же помрачнело, когда она увидела его. — Боже правый, что с тобой? Ты опять весь бледный! Где ты был? Он не мог вынести ее взгляда — полного искренней заботы и тревоги. Он был недостоин этого. Он был испорченным, греховным, нечистым. — Ничего, — пробормотал он, отводя глаза и снимая пальто. — Просто... долго гулял. Устал. Он попытался пройти к своей комнате, но она преградила ему путь. — Нет, стой. Я не глупая, Чуя. Со вчерашнего дня ты сам не свой. Ты не ешь, не спишь, на меня не смотришь. Это из-за института? Из-за тех парней? Или... — она понизила голос, — ...или это... Осаму? При одном его имени сердце Чуи сжалось от паники. Он резко дернул головой. — Нет! Не он. Просто... учеба. Сложно. — Он ненавидел себя за эту ложь, но правда была невозможна. Как он мог рассказать ей? Как он мог описать тот ужас и то порочное влечение, что связывало его с этим человеком? Она бы не поняла. Она бы испугалась. Или, что было хуже, пожалела бы его. Он проскользнул мимо нее в свою комнату и запер дверь. Он прислонился к ней спиной, закрыл глаза и пытался дышать. Но воздух в комнате казался ему спертым, пахнущим кожей и парфюмом Осаму. Он почувствовал тошноту. Он подошел к своему телефону, лежавшему на тумбочке. Рука сама потянулась к нему. Он открыл чат с Рюноскэ и Ацуши. Последнее сообщение было от Ацуши — сухое напоминание о дедлайне. Мир, в котором существовали домашние задания, лекции и друзья, казался ему теперь невероятно далеким, почти фантастическим. Его пальцы зависли над клавиатурой. Он хотел написать им. Попросить о помощи. Вывалить всю свою боль и страх. Но что он скажет? «Помогите, за мной охотится демон, и часть меня хочет, чтобы он меня поймал»? Они решат, что он сошел с ума. Или, что было правдой. Он отшвырнул телефон. Он был в ловушке. В паутине, которую сплел вокруг него Осаму. Паутине из страха, стыда и этого невыносимого, запретного влечения. Он не мог никому рассказать. Он не мог убежать. Он мог только ждать следующего хода в этой игре, зная, что с каждым моментом он погружается в нее все глубже. Он подошел к окну и снова раздвинул штору, уже зная, что увидит. И он увидел. Внизу, под тем же фонарем, стояла та же темная фигура. Осаму не уходил. Он наблюдал. Ждал. Давление. Чуя отпрянул от окна, сердце его бешено колотилось. Это было не просто преследование. Это был неумолимый процесс разрушения. Осаму методично стирал границы его личности, его веру, его связь с миром. Он оставлял его в полном одиночестве, наедине с его демонами, зная, что в конце концов Чуя сломается и приползет к нему сам. Добровольно. И самое ужасное было в том, что Чуя чувствовал — это слом уже начался. Стена сопротивления трещала по швам. И за ней не было ничего, кроме темной, манящей пустоты, в которой существовал только Осаму. И его собственное. Комната Чуи погрузилась во тьму, но сон не приходил. Он лежал, уставившись в потолок, и каждый шорох за окном заставлял его сердце замирать. Образ Осаму, стоящего под фонарем, врезался в сознание, как намертво. Он был призраком у его кровати, демоном, не нуждающимся в физическом присутствии, чтобы терзать его. Он схватил телефон, единственный источник света в кромешной тьме. Он знал, что это слабость. Что это та самая ниточка, за которую Осаму дергал. Но он был не в силах сопротивляться. Ему нужно было доказательство, что тот кошмар на улице был реальностью. Что он не сходит с ума. Он лихорадочно пролистал контакты и нашел номер, который боялся сохранять. Тот самый «неизвестный номер». Его пальцы дрожали, когда он начал набирать сообщение. Чуя 02:17 Ты был там.В парке. В метро. У моего дома. Ответ пришел почти мгновенно, будто Осаму ждал этого. Неизвестный номер 02:17 Я везде,где есть ты. Это не должно тебя пугать. Это должно утешать. Ты никогда не будешь один. Чуя сглотнул ком в горле. Эти слова не были угрозой. Они были... обещанием. Извращенным, ужасающим, но обещанием. И часть его, изголодавшаяся по чьему-то присутствию, по чьему-то вниманию, отозвалась на них болезненным облегчением. Чуя 02:18 Я не могу так.Я не могу дышать. Я не могу думать. Ты свел меня с ума. Неизвестный номер 02:18 Я не сводил тебя с ума.Я разбудил тебя. Ты просто отвык от того, чтобы быть живым. Это болезненный процесс. Как ломка. В этот момент телефон завибрировал у него в руке, заставляя его вздрогнуть. На экране горел тот же «неизвестный номер». Осаму звонил. Чуя смотрел на экран, сердце колотилось где-то в горле. Принять звонок — значит признать его власть, впустить его голос в свою ночную тишину. Отклонить — значит продлить эту невыносимую неопределенность. Он сдался. Он провел пальцем по экрану и поднес телефон к уху, не говоря ни слова. Сначала в трубке была лишь тишина, а затем — ровное, спокойное дыхание. —Ты плачешь? — тихо спросил Осаму. Его голос был низким, бархатным, лишенным обычной насмешки. Чуя не ответил. Он лишь сжал телефон так, что треснул корпус. — Я слышу, как ты дышишь, — продолжил Осаму. — Слышу твой страх. Он гудит в трубке, как натянутая струна. Расслабься. Выдохни. — Зачем... зачем ты это делаешь? — прошептал Чуя, и голос его сломался. — Потому что кто-то должен был это сделать, — ответил Осаму, и в его тоне появилась странная, почти отцовская твердость. — Кто-то должен был заставить тебя посмотреть в лицо тому, кто ты есть. Не тому, кого создал твой отец. Не тому, кого одобрила бы твоя мать. Тебе. Настоящему. Тому, кто кричит, ненавидит, желает... и боится этого больше всего на свете. Его слова были как нож, вскрывающий нарыв. Больно, но с облегчением. — Я не хочу быть таким, — всхлипнул Чуя, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить рыдания. — Но ты уже такой, — голос Осаму стал безжалостным. — Ты можешь притворяться. Можешь молиться. Можешь пытаться забыть. Но это никуда не денется. Оно в тебе. И единственный способ жить с этим — принять это. А я... я единственный, кто может помочь тебе это принять. Потому что я вижу тебя. Таким, какой ты есть. И мне не противно. Мне... интересно. Чуя слушал, и слезы текли по его лицу, но теперь это были не только слезы отчаяния. Это были слезы странного, извращенного катарсиса. Кто-то видел его. Весь его ужас, всю его грязь, все его темные уголки. И не отворачивался. Не осуждал. Называл это... интересным. — Я не знаю, что мне делать, — признался он, и в его голосе была детская растерянность. — Живи, — просто сказал Осаму. — Ходи на пары. Общайся со своими друзьями. Ешь. Спи. Делай вид, что все в порядке. А когда станет невыносимо... когда почувствуешь, что стены смыкаются... позвони мне. Я буду ждать. Это было не похоже на угрозу. Это было похоже на спасение. На спасательный круг, брошенный ему в бушующее море его собственной психики. И этот спасательный круг был отравлен, он знал. Но он был единственным. — Хорошо, — прошептал Чуя. Он услышал легкий вздох на том конце провода. —Спи сейчас. Я никуда не денусь. И связь прервалась. Чуя медленно опустил телефон. Комната больше не казалась ему враждебной. Тишина не была такой оглушительной. Он все еще был напуган. Он все еще чувствовал себя загнанным в угол. Но теперь у него был... якорь. Ужасный, опасный, но якорь. Голос в темноте, который обещал не оставлять его. Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Впервые за долгое время его дыхание начало выравниваться. Он не нашел покоя. Но он нашел некое подобие перемирия с самим собой. И понимание, что его демон, каким бы ужасным он ни был, возможно, был единственным, кто мог вернуть его к жизни. Следующее утро не принесло чудесного исцеления, но принесло нечто иное — тяжелое, выстраданное затишье. Чуя проснулся от того, что его будильник играл не первую, а уже третью мелодию. Он лежал, прислушиваясь к собственному телу. Невыносимая дрожь ушла, сменившись глубокой, костной усталостью, будто он пережил долгую и изматывающую болезнь. Воспоминания о вчерашнем дне — о погоне, о липком ужасе, о голосе Осаму в телефоне — были острыми, но уже не парализующими. Они стали частью ландшафта его сознания, ужасными, но... привычными. Он поднялся с кровати и подошел к окну, отдернув штору с опаской, которую не мог преодолеть. Улица внизу была пуста. Никакой темной фигуры под фонарем. Облегчение было сладким и горьким одновременно. Демон давал ему передышку. Возможно, это была часть игры. На кухне Коë молча поставила перед ним тарелку с омлетом и тостами. Ее глаза, внимательные и полные непрошеной жалости, изучали его. —Ты... поел хотя бы вчера? — тихо спросила она. Чуя кивнул, отламывая кусок тоста. Он не был голоден, но помнил ночной наказ: «Живи». Он заставил себя откусить, потом еще кусок. Еда была безвкусной, словно пеплом, но он глотал ее, чувствуя, как тепло распространяется по его холодному желудку. Это было маленькое, но важное победа над хаосом внутри. — Спасибо, — хрипло сказал он, и это было первое искреннее слово, обращенное к ней за последние дни. В институте его встретила знакомая, но изменившаяся атмосфера. Ацуши, сидевший за своим кульманом, лишь на секунду поднял на него свои пронзительные глаза, кивнул и снова углубился в чертеж. Никаких вопросов. Никакого давления. Эта молчаливая поддержка была ему нужнее всего. Рюноскэ стоял у окна, разминая затекшую шею. Когда Чуя проходил мимо, он негромко спросил: —Спина не болит? Вчера ты сидел, будто тебя в панцирь заковали. — Нормально, — буркнул Чуя, но впервые за долгое время уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Эта простая, бытовая забота была еще одним кирпичиком, возвращавшим его к реальности.

***

Лекция по архитектурному проектированию была посвящена работе с объемом и светом. Профессор Орлов, энергичный и требовательный, раздал задание — эскиз небольшого частного дома. Чуя взял в руки карандаш, и его пальцы, к его удивлению, не дрожали. Но когда он попытался провести первую линию, его мозг будто намертво заклинило. Перед ним был не просто чистый лист. Это была метафора его жизни — пустая, бессмысленная, требующая наполнения, которого у него не было. Он скомкал первый лист. Второй. Третий. Его перфекционизм, всегда бывший и его двигателем, и его проклятием, превратился в орудие пытки. Все, что он пытался изобразить, казалось ему убогим, фальшивым, жалкой пародией на творение. Он чувствовал, как знакомое чувство паники начинает подниматься из глубины, сжимая горло. — Не пытайся выдать шедевр с первой попытки, — раздался спокойный голос Ацуши. Он не смотрел на Чую, сосредоточенно работая над своим собственным, уже почти законченным, эскизом. — Начни с массы. С общего объема. Представь себе просто куб. А потом... режь его. Меняй. Ломай. Свет будет потом. Чуя закрыл глаза, пытаясь отогнать наваждение. «Куб. Просто куб». Он глубоко вдохнул, почувствовал запах дерева от кульмана и бумаги. Он снова взял карандаш и провел линию. Кривую, неидеальную. Потом еще одну. Получился неуклюжий параллелепипед. Это было уродливо. Но это было начало. Камень сдвинулся с места. Именно в этот момент его телефон завибрировал в кармане. Резкий, тревожный звук в тишине аудитории. Сердце Чуи провалилось, все тело напряглось в ожидании увидеть роковые слова «Неизвестный номер». Но на экране горело «Мама♡♡». Волна облегчения была настолько сильной, что у него закружилась голова. Он вышел в коридор, прислонился к прохладной стене и принял вызов. —Алло, мам? — Чуя, родной мой! — голос Анастасии звенел натянутой, неестественной бодростью, за которой он слышал привычную дрожь. — Как ты? Как успехи? Ты не забываешь... ну ты знаешь... — она понизила голос до шепота, — ...молиться? Держи образок рядом с кроватью. Отец хочет с тобой поговорить. Тишина, а затем — низкий, мерный, как удар колокола, голос Иоши. —Сын. Одно слово. И как всегда, его было достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки. Но на этот раз... на этот раз это был просто рефлекс. Эхо старой жизни. — Ты нашел подходящий храм? — продолжал Иоши. Его тон был лишен эмоций, это был голос судьи, выносящего приговор. — Не забывай, столица — рассадник порока. Земные знания, которые ты там получаешь, — суета и тлен. Не дай им осквернить твою душу. Помни, для чего ты был рожден. Обычно эти слова вгоняли Чую в состояние оцепенения, вязкого чувства вины и страха. Сейчас же он слушал их, и они отскакивали от него, как горох от стены. Этот голос, когда-то бывший для него гласом самого Бога, теперь звучал... мелко. Ограниченно. Как эхо из другого, очень далекого и тесного мирка, в котором он больше не жил и жить не мог. — Я помню, отец, — ответил он, и его собственный голос прозвучал ровно и пусто. — И следи за своей внешностью, — добавил Иоши. — Одевайся скромно. Не поддавайся тлетворному духу этого города. Не выставляй себя напоказ. Чуя посмотрел на свою темную, обтягивающую водолазку и простые джинсы. Скромнее? Это была его единственная броня. Его способ сказать миру: «Я здесь, но я не ваш». Эти вещи были ему дороги. Они были частью того нового «я», которое рождалось в муках. — Хорошо, — сказал он и, не дослушав нравоучений, нажал на красную кнопку. Он стоял в пустом, гулком коридоре, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. Голоса родителей, всегда бывшие для него абсолютным законом, высшей истиной, теперь не вызывали в нем ничего, кроме усталой отстраненности. Что-то внутри него сломалось окончательно. И эта поломка, как ни парадоксально, дала ему призрачное, но ощутимое чувство свободы. Он больше не боялся их. Он боялся другого. И этот другой страх был... живее. Острее. Настоящее. Вечером, вернувшись домой, он снова уставился в учебники. Задание по проектированию лежало перед ним, и снова на него накатила волна бессилия. Он чувствовал себя выжженным, пустым сосудом, из которого нельзя было извлечь ни капли творчества. В отчаянии он открыл общий чат. Чуя 20:41 Никак не могу поймать идею для этого дома.Чувствую, что все, что я рисую — бездушное. Мертвое. Ответ пришел не от Ацуши, который обычно отвечал за техническую часть. Рюноскэ Акутагава 20:42 Похоже на профессиональное выгорание в гипертрофированной форме.Отвлекись. Выходи с нами завтра после пар. Куда-нибудь. В кино. Или просто поболтать. Сидеть в четырех стенах — только хуже. Чуя смотрел на сообщение. Выходить. В люди. Смеяться. Делать вид, что все нормально. Мысль казалась невыносимой. Это требовало энергии, которой у него не было. Но... а почему бы и нет? Это была часть того самого «жизни», о котором говорил Осаму. Попытка встроиться обратно в нормальность, которая теперь казалась ему чужой планетой. Он набрал ответ, его пальцы двигались медленно, будто против воли. 20:43 Хорошо.Куда? Пока Рюноскэ и Ацуши в чате обсуждали, что лучше — новый боевик или проверенная временем кофейня, его телефон снова завибрировал. Короткий, как удар кинжала. На этот раз — сообщение. Неизвестный номер 20:44 Вижу,ты пытаешься. Горжусь тобой. Чуя замер. Воздух застыл в его легких. Эти слова, пришедшие из самого эпицентра его кошмара, вызвали в нем не страх и не отвращение. В его измученной, истерзанной душе они вызвали... странное, греховное, пьянящее тепло. Одобрение демона значило для него в этот момент больше, чем все молитвы отца и вся забота сестры. Оно было знаком, что он на правильном пути. На своем пути. Он не ответил. Но он и не удалил сообщение. Он оставил его гореть на экране, как тлеющий уголек в пепле его старой жизни. Он снова посмотрел на свой кривой, неуверенный эскиз. И вдруг, сквозь пелену усталости и отчаяния, его осенило. Ему не нужен был идеальный, красивый дом для счастливой семьи из рекламного проспекта. Ему был нужен дом-убежище. Крепость. Место с толстыми, глухими стенами, с маленькими, похожими на бойницы, окнами, выходящими в пустырь, и с потайным, скрытым от всех глаз внутренним двором, куда не проникнет ничей взгляд. Ни отца. Ни Бога. Ни даже демона. Только он один. Он схватил карандаш, и на этот раз его рука была твердой. Он начал рисовать с новой, яростной энергией. Линии ложились на бумагу уверенно, почти агрессивно. Он не думал об оценке, о правилах композиции, о том, что подумает профессор. Он создавал убежище. Для себя. Из обломков своей старой личности. Впервые за много дней, недель, а может, и лет, он чувствовал не боль, не страх и не пустоту. Он чувствовал сосредоточенность. Цель. Жизнь, пусть искалеченная, изуродованная, пробивалась сквозь трещины в его душе, как упрямые побеги травы сквозь толщу асфальта. И он понимал, что эта жизнь, какая бы уродливая, опасная и греховная она ни была, принадлежала только ему. И его демону. И это было страшнее и прекраснее всего на свете.