You're pushing me to sin

Воздух в парке был хрустальным и холодным, словно сама осень затаила дыхание. Чуя сидел на скамейке, вглядываясь в неподвижную свинцовую гладь пруда. Каждый прожитый день ощущался тяжелым камнем на душе, а примирение с Тачихарой, которое должно было стать облегчением, почему-то лишь подчеркивало внутреннюю пустоту. Он чувствовал себя актером, который, сыграв свою главную роль, не знает, кто он такой за кулисами. Шаги, дробные и неуверенные, заставили его обернуться. Тачихара стоял в нескольких метрах, руки глубоко в карманах куртки, словно ища в них спасения. — Привет, — выдавил Тачихара, и его голос прозвучал хрипло от напряжения. — Привет, — ответил Чуя, и его собственный голос показался ему чужим. Тачихара медленно подошел и сел на другом конце скамейки, оставив между ними пространство, которое можно было измерить не расстоянием, а целыми мирами невысказанного. Минуту длилось неловкое молчание, которое, казалось, звенело в ушах. — Спасибо, что пришел, — наконец начал Чуя, глядя куда-то мимо друга. — И... прости. За тот день в кофейне. Я вел себя как последний мудак. — Да ладно, — отмахнулся Тачихара, но в его глазах не было прежней беззаботности, только усталая серьезность. — Я, честно, сначала подумал, ты просто зазнался. Стильный такой, московский. А потом Коë сказала... — он запнулся, подбирая слова. — Что ты не очень. Губы Чуи дрогнули в подобии улыбки. — Это мягко сказано. И тогда слова потекли сами, медленно и тягуче, как смола. Он не рассказывал про Осаму, не говорил о кошмарах в лофте. Но он говорил о давящем грузе отцовской веры, превратившейся в тиранию. О чувстве, будто он всю жизнь был марионеткой, и нитью дергали то отец, то мать, то собственная, навязанная совесть. О леденящей пустоте, которая осталась, когда он перерезал эти нити, и о страшном подозрении, что за ними не было никакой личности, лишь ветер. Тачихара слушал, не перебивая. Его привычно насмешливый взгляд стал сосредоточенным и взрослым. Когда Чуя замолчал, исчерпанный, Тачихара тяжело вздохнул. — Блин, Чуя... — он провел рукой по коротко стриженым волосам. — Я... я и не представлял. Думал, у тебя просто строгий отец, ну, бывает. А это... это пиздец, братан. — Да, — односложно согласился Чуя, снова глядя на воду. — Слушай, — Тачихара повернулся к нему, его лицо было серьезным. — Я, может, не шарю в твоей архитектуре и всех этих внутренних заморочках. Ты и правда стал другим. Более колючим. Как ёж. Но... — он потянулся и неловко, но крепко хлопнул Чую по плечу. — Ты для меня все равно Чуя. Мой друг. И если тебе надо, чтобы я просто сидел и молчал — я буду сидеть. Если надо, чтобы я кого-то нахуй послал — я пошлю. Ты не один, ясно? Эти простые, бесхитростные слова обожгли Чую сильнее, чем любые многословные откровения Осаму. В горле встал ком. Он мог только кивнуть, сжимая кулаки в карманах своего простого повседневного пальто. Они просидели еще почти час, разговаривая уже о простых вещах — о дурацких преподавателях, о старых знакомых из поселка. Лед тронулся, но Чуя с удивлением осознал, что под ним — не твердая земля, а зыбкая трясина тоски. Он играл роль «примирившегося друга», и это стоило ему огромных усилий. Возвращаясь домой, он чувствовал не облегчение, а глухую усталость. Коë встретила его в прихожей, ее взгляд — вопросительный и полный надежды. — Ну как? — выдохнула она, не в силах скрыть тревогу. — Помирились, — сообщил Чуя и, увидев, как ее лицо озарила счастливая, широкая улыбка, постарался улыбнуться в ответ. Получилось натянуто. Он подошел и обнял ее. Объятие было не таким, как раньше — не детским, порывистым и жадным, а скорее осторожным, как будто он боялся сломать хрупкое перемирие. — И тебя прости. За все. — Глупый, — она прижалась щекой к его плечу. — Я просто так рада, что ты... что ты возвращаешься. Вечер прошел за негромкими разговорами и чаем. Чуя сидел с ними, кивал, улыбался в нужных местах, но внутри себя он слышал нарастающий гул. Он чувствовал себя актером, который зашел в чужую гримерку и надел не свой костюм. Все было правильно, тепло, безопасно. И от этого невыносимо тоскливо. Ночь стала катализатором. Чуя сидел на полу в своей комнате, залитой желтым светом настольной лампы. Перед ним лежал чистый, девственный лист ватмана. Задание — «Общественное пространство для молодежи». Но его мозг, еще недавно ясно видевший мрачные крепости и убежища, был пуст. Спокойствие, обретенное днем, оказалось творческим вакуумом. Боль и ярость питали его искусство; покой оказался бесплодным. Отчаяние подкрадывалось, холодными щупальцами сжимая горло. Он швырнул карандаш, который отскакнул от стола с жалким стуком. Рука сама, повинуясь древнему инстинкту, потянулась к телефону. Чуя 00:47 Твою мать. Полный швах. Неизвестный номер 00:47 Каким ветром тебя в такое время занесло? Или опять муки творчества? Чуя 00:48 Дедлайн горит. 48 часов, а я пятый час туплю в чистый лист. В голове — абсолютный ноль. Просто пустота. Неизвестный номер 00:48 Скучно. Ожидал хотя бы поэтичных жалоб на бренность бытия. А ты — про чертежи. Чуя 00:49 Не смешно. Я реально не могу. Чувствую себя выжатым лимоном. И выгляжу соответственно — в этой дурацкой пижаме с кроликами. Неизвестный номер 00:49 Прелестно. Надень что-нибудь... менее душевное. И выходи. Чуя 00:50 Куда выходить? Ты о чём? Неизвестный номер 00:50 На улицу. Я подъеду через 7 минут. Не могу допустить, чтобы мой личный святой сошёл с ума над чертежом общественного туалета. Чуя 00:51 Ты совсем охренел? Сейчас ночь! У меня работа! Неизвестный номер 00:51 У тебя кризис. А я — лучшее лекарство от скуки и творческого блока. 7 минут. И смени пижаму на что-то... достойное нашего знакомства. Чуя 00:52 На что, например? Неизвестный номер 00:52 Надень тот самый костюм. Тот, что с портупеей. Где ты выглядел так, будто собираешься купить на аукционе чью-то душу. Чуя замер, глядя на сообщение. Пальцы сами потянулись к шкафу. Он отодвинул повседневные вещи и нащупал плечики. Ритуал перевоплощения начался. Сначала — узкие черные брюки, облегающие бедра. Потом — белая рубашка с жестким стоячим воротником, он оставил верхние пуговицы расстегнутыми. Затем — светло-серый тонкий жилет, мягко обтянувший торс. Короткий черный пиджак — он закатал рукава до локтей, обнажив тонкие запястья. Кожаный чокер с серебряной пряжкой щелкнул на шее с властным, окончательным звуком. Наконец, он водрузил на голову черную шляпу с алой шелковой лентой. Он посмотрел в зеркало. Перед ним стоял не измученный студент в пижаме, а холодный, отстраненный незнакомец с глазами-льдинками. Тот, кого он боялся и в ком тайно желал превратиться. Чуя 00:55 Я выгляжу как сумасшедший. Неизвестный номер 00:55 [фото: темный переулок, в конце которого видны фары матово-черной машины] Идеально. Выходи. Сумасшествие ждёт. Чуя накинул на плечи длинное черное пальто с кроваво-красной шелковой подкладкой, и оно легло на него, как мантия триумфатора или преступника. Последний взгляд на спящую квартиру, на дверь в комнату Коë, за которой оставался его «нормальный», примиренный мир. Он бесшумно щелкнул замком и вышел в ночь, захлопнув за собой все двери.

***

Машина стояла, притаившись в тени, словно хищник, слившийся с темнотой. Чуя подошел, и дверь бесшумно открылась.Он скользнул на кожаном сиденье, и мир снаружи — с его дедлайнами, примирениями и тоской — мгновенно отдалился, заглушённый безупречной шумоизоляцией. Салон освещался лишь приглушенной подсветкой панели приборов, выхватывая из мрака профиль Осаму. И он... он был другим. На нем был идеально сшитый черный костюм-тройка. Дорогая ткань, мягко переливаясь, облегала его широкие плечи и узкую талию, подчеркивая каждую линию тела с почти неприличной откровенностью. Белоснежная рубашка была расстегнута на две пуговицы, открывая верх груди и ту самую, знакомую Чуе полоску белых бинтов на шее. Пиджак был наброшен на плечи, как мантия, и от этого он казался одновременно и непринужденным, и невероятно властным. — Ну вот, — голос Осаму был низким и бархатным. Он повернул голову, и его глаза, цвета темного шоколада в полумраке, медленно обжигали Чую с головы до ног. — Совсем другое дело. Приветствуем нашего молодого крестного отца в ночном клубе «Москва». Чуя фыркнул, отводя взгляд к окну, чувствуя, как жар разливается по щекам под прикрытием шляпы. — Заткнись. Куда мы едем? — Куда угодно. Или никуда. — Осаму плавно тронул с места, и машина бесшумно понеслась по спящим улицам. — Это и есть лучшая поездка. Без цели. Просто... движение. Рассказывай, что за кризис настиг великого архитектора? И они заговорили. Сначала осторожно, перебрасываясь колкостями. Чуя жаловался на дедлайны, на тупящих одногруппников. Осаму в ответ язвил, что вдохновение нужно поэтам, а архитекторам — логарифмическая линейка и здоровая доза пофигизма. Они смеялись — и это был странный, легкий смех, без привычного подтекста манипуляции и боли. Чуя не мог вспомнить, когда последний раз смеялся так свободно. — Ладно, хватит о моей скучной учебе, — наконец сказал Чуя, развалившись в кресле и глядя на мелькающие огни. — А ты? Что этот твой... Огай? Опять заставляет прибираться в своих борделях? Осаму усмехнулся, но в его смехе прозвучала легкая, подлинная усталость. — Огай... Огай вечно заставляет что-то делать. Но сегодня вечером я вне зоны доступа. — Он бросил на Чую быстрый взгляд. — У меня важное дело. Выгуливать заблудшую овечку. Они свернули на набережную. Москва-река лежала черной лентой, отражая дрожащие огни небоскребов. Осаму припарковался на пустынном участке и выключил двигатель. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием. — Знаешь, Чуя, — тихо начал Осаму, глядя в лобовое стекло на огненную россыпь города. — Всю эту ересь про божий промысел и грех можно выбросить из головы. Ты зациклился на этом, как на больном зубе. — Легко тебе говорить, — пробормотал Чуя. — Тебя не воспитывали с мыслью, что каждое желание — это путь в ад. — Меня воспитывали с мыслью, что я — инструмент, — парировал Осаму, и его голос на мгновение стал острым, как лезвие. — И знаешь, что я понял? Быть инструментом — это и есть настоящий ад. А быть человеком... со всеми его «греховными» желаниями, с его правом на ошибку, с его правом на простую, глупую, человеческую радость... — он повернулся к Чуе, и в его глазах, казавшихся теперь теплыми, как коньяк на свету, плясали искры. — Это и есть единственная свобода. Ты имеешь на нее право. Ты имеешь право быть счастливым. Просто потому, что ты дышишь. Чуя замер, не в силах отвести взгляд. Эти слова падали ему в душу, как раскаленные угли, выжигая последние остатки старой, навязанной морали. Он видел себя со стороны — закутанного в свой театральный, мафиозный наряд, сидящего в машине у демона, который говорил ему о праве на счастье. Это было так абсурдно и так... правильно. — Я... — голос Чуи сорвался. Он не находил слов. Осаму медленно, давая ему время отпрянуть, прикоснулся к его щеке. Грубоватые подушечки пальцев скользнули по коже, заставляя ее гореть. — Перестань бороться с самим собой, — прошептал Осаму. Его лицо было так близко, что Чуя чувствовал его дыхание — теплый, терпкий запах дорогого кофе и чего-то неуловимо опасного. — Ты проиграешь в этой войне. Единственный способ победить — это капитулировать. Принять себя. Всего. Их взгляды встретились, слились, зацепились. В глазах Осаму не было насмешки, не было игры. Была только оголенная, шокирующая своей откровенностью правда и та самая, запретная, невыносимая нежность. Мир сузился до пространства салона, до тишины, кричащей громче любого органа в храме. Чуя не помнил, кто из них сделал это первое движение. Возможно, они потянулись друг к другу одновременно. Их губы встретились. Это не был поцелуй отчаяния, гнева или мести. Это было признание. Страстное, безоговорочное, тотальное. Рука Осаму скользнула ему в волосы, срывая шляпу, другая прижала его к креслу. Чуя отвечал с той же яростью, вцепившись в складки его безупречного пиджака, чувствуя под тонкой тканью рубашки твердые мышцы и ребра. Он вкушал его — вкус дорогого кофе, намек на виски и что-то неуловимо горькое, что было сутью самого Осаму. Это был поцелуй-потоп, смывающий все на своем пути — страх, стыд, сомнения, теплое примирение с Тачихарой, заботливый взгляд Коë. И именно в этот миг, когда его разум растворялся в омуте этих коньячных глаз, а тело плавилось от прикосновений, в самой глубине его существа, холодно и ясно, как удар колокола в ночи, прозвучала мысль, окончательная и бесповоротная:

«Я отвернулся от Бога».

Не с сожалением. Не с ужасом. С констатацией. С принятием. Он не просто пересёк черту. Он сжёг за собой все мосты. Он добровольно, с полным осознанием, выбрал объятия демона над холодным утешением небес. И в этом выборе, в этом сладком огне греха, не было ни капли раскаяния. Была только свобода. Страшная, порочная, всепоглощающая и до головокружения желанная. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, Чуя откинулся на подголовник, его грудь вздымалась. Он смотрел в потолок, и всё, что он мог чувствовать, — это оглушительную тишину внутри. Тишину, в которой навсегда умолк голос Отца. И в этой тишине звенела лишь одна, новая, ужасающая и прекрасная истина: он был свободен. И его небеса находились здесь, в порочном раю, что пахло кожей, дорогим парфюмом и грехом.

***

Он сидел, откинув голову на подголовник, и слушал тишину. Она была иной — не мертвой и пугающей, как прежде, а густой, насыщенной, словно воздух после грозы. Его губы горели, а в висках стучала кровь, вымывая последние ошметки старой жизни. Он украдкой взглянул на Осаму. Тот сидел, опершись локтем о руль, и смотрел на него — не с торжеством, а с каким-то странным, почти научным интересом, будто наблюдал за редким химическим процессом. — Что? — сипло спросил Чуя, отводя взгляд. Ему было стыдно. — Ничего, — Осаму улыбнулся уголком губ. — Просто наблюдаю. За метаморфозой. Из кокона выползает не бабочка, а... нечто гораздо более интересное. Он завел машину, и мягкий гул мотора вернул их в реальность, которая уже никогда не будет прежней. — Куда теперь? — спросил Чуя, глядя в окно. Город за стеклом казался другим — не враждебным лабиринтом, а бесконечной игровой площадкой. — Покатаемся еще, — ответил Осаму, плавно выезжая на набережную. — Нужно дать новоиспеченному грешнику привыкнуть к виду рая. Они ехали молча, но это молчание было наполненным. Чуя чувствовал, как внутри него оседает пыль от рухнувших стен. Он думал о Тачихаре, о его простых словах, о тепле Коë. И с удивлением осознавал, что теперь эти чувства были где-то далеко, за толстым стеклом. Они были частью мира, который он покинул, добровольно и окончательно. Осаму свернул в узкий переулок в самом центре города, где даже ночью жизнь била ключом. Он остановился у невзрачной двери между двумя бутиками. — Идем, — сказал он, выходя из машины. — Тебе нужен кофе. Или что-то покрепче. Чуя последовал за ним. Дверь оказалась входом в крошечный, почти потайной лаунж-бар. Внутри пахло дорогим табаком, старым деревом и кожей. За стойкой никто не стоял. Осаму, словно у себя дома, прошел за нее и достал две тяжелые хрустальные стопки. — Виски? — спросил он, уже наливая золотистую жидкость. Чуя кивнул, решив разнообразить свой выбор алкоголя. Он снял пальто и шляпу, сбросил их на барный стул и огляделся. В этом месте, как и в машине, он чувствовал себя... на своем месте. Его мафиозный костюм не выглядел здесь маскарадом. Осаму протянул ему стопку. Их пальцы соприкоснулись на мгновение дольше, чем было необходимо. — За что пьем? — тихо спросил Чуя, вращая стопку в пальцах. — За свободу, — без колебаний ответил Осаму. Его глаза в мягком свете бра снова стали цветом темного шоколада. — За право быть тем, кто ты есть. Даже если этот кто-то — сумасшедший архитектор в костюме гангстера. Они выпили. Виски обожгло горло, разлилось теплом по жилам. Чуя поморщился, но через секунду почувствовал приятную тяжесть, укореняющую его в этом новом, странном настоящем. — А что будет дальше? — спросил он, глядя на дно пустой стопки. — А что было раньше? — парировал Осаму, снова наполняя их бокалы. — Ты ходил по кругу, как белка в колесе. Молился, каялся, пытался быть хорошим. И где это тебя привело? К творческому блоку на полу в пижаме с кроликами. Он вышел из-за стойки и подошел ближе, оперся о нее рядом с Чуей. — Дальше будет жизнь, Чуя. Настоящая. Без масок. Со всеми ее падениями и... взлетами. — Он провел пальцем по краю стопки Чуи. — Ты боишься? Чуя задумался. Боялся ли он? Да. Но этот страх был острым, живым. Он был частью свободы. — Нет, — сказал он наконец, и сам удивился тому, насколько это было правдой. — Вот и хорошо, — Осаму улыбнулся, и в его улыбке была та самая, опасная нежность, что сводила Чую с ума. — Потому что я не намерен останавливаться. Я только что нашел самую интересную игрушку в своей коллекции, и я еще не наигрался. Он сказал это с такой откровенной, почти детской жестокостью, что у Чуи перехватило дыхание. В этом не было лжи. Осаму не обещал ему вечной любви или спасения. Он обещал игру. И сейчас, с огнем виски в крови и пеплом старой веры на губах, это было единственное, чего Чуя по-настоящему хотел. — А что, если я наиграюсь первым? — рискнул он спросить, поднимая взгляд на Осаму. Глаза Осаму сузились, в них мелькнула искра азарта. — Попробуй. Обещаю, будет весело. Он допил свой виски и поставил стопку на стойку с тихим, но твердым стуком. — Пора возвращаться. У тебя же дедлайн. Чуя фыркнул. Дедлайн, институт, чертежи... Все это казалось теперь такой ерундой, игрой в песочнице по сравнению с той реальной, взрослой игрой, в которую он только что вступил. Они вышли из бара. Ночь по-прежнему была холодной, но Чуя ее почти не чувствовал. Он шел рядом с Осаму к машине, и его черное пальто развевалось за ним как знамя. Он был больше не Чуей Накахарой, послушным сыном и другом. Он был кем-то другим. И имя этому «кем-то» ему только предстояло узнать. Когда машина тронулась, он посмотрел в боковое стекло на свое отражение. Из темноты на него смотрел незнакомец с глазами, полными тьмы и решимости. И этот незнакомец ему нравился куда больше того парня в пижаме с кроликами. Он отвернулся от окна и посмотрел на Осаму. — Знаешь, а ведь ты был прав, — тихо сказал он. — Я всегда прав, — не поворачивая головы, ответил Осаму. — В чем на этот раз? — Счастье... оно действительно должно быть правом. А не наградой за хорошее поведение. Осаму ничего не ответил. Он лишь улыбнулся, и в этой улыбке было все, что нужно было знать Чуе о его новом, грешном, безумном и бесконечно прекрасном мире.

***

Машина бесшумно скользила по ночным улицам, и каждый поворот уносил их всё дальше от мира дедлайнов и примирений. Чуя смотрел на огни города, и они казались ему теперь не чужими маяками, а гирляндами, украшающими его новую, только что рожденную вселенную. — Я не хочу возвращаться, — тихо сказал он, почти не осознавая, что говорит вслух. Осаму бросил на него быстрый взгляд. В свете проезжающих фонарей его глаза вспыхнули жидким золотом. — Никто не заставляет. Дом — это условность. Как и большинство границ в этом мире. Он свернул с главной дороги и направился к Воробьёвым горам. Машина взбиралась вверх по серпантину, и с каждой секундой Москва раскрывалась перед ними во всей своей ночной громаде. — Знаешь, в чём главный обман? — Осаму нарушил молчание, когда они оказались на самой вершине. Он заглушил двигатель, и снова наступила та самая, оглушительная тишина. — Тебе всю жизнь говорили, что ты должен заслужить право на существование. Быть хорошим сыном, примерным христианином, послушной овечкой. — Он повернулся к Чуе, и его лицо было освещено лишь отблесками городских огней. — Но право дышать даётся тебе просто по факту рождения. Как и право чувствовать. Желать. Ошибаться. Чуя слушал, заворожённый. Эти слова ложились на душу тёплым бальзамом, прижигая старые раны. — Я... я не знаю, как теперь быть, — признался он, и в его голосе не было прежней паники, лишь растерянность новичка перед неизведанным. — Все эти годы у меня была инструкция. Пусть и ужасная. А теперь... тишина. Осаму улыбнулся, и это была не насмешка, а нечто похожее на понимание. — А теперь — свобода создавать свои правила. Ты архитектор, черт возьми. Не пора ли спроектировать собственную жизнь? Он вышел из машины. Чуя, после мгновения колебания, последовал за ним. Ледяной ветер бодрил разгорячённую кожу. Они стояли на смотровой площадке, и весь город лежал у их ног — огромный, безразличный и прекрасный. — Он не смотрит на нас, — прошептал Чуя, глядя на море огней. — Кто? Твой Бог? — Осаму стоял рядом, его плечо почти касалось плеча Чуи. — Нет. И он никогда не смотрел. Мы одни во вселенной, котёнок. И это не должно пугать. Это должно освобождать. Он повернулся, встал перед Чуей, закрыв ему вид на город. Его глаза в темноте казались бездонными. — Спроси себя. Не того, кем тебя воспитали. А того, кто стоит здесь и сейчас. Чего ты хочешь? Прямо сейчас. Чуя не нуждался в раздумьях. Ответ пришёл сам, ясный и неопровержимый. — Я хочу перестать бояться. Всего. — Тогда сделай это, — бросил ему вызов Осаму. Его голос был тихим, но он резал ночь, как лезвие. — Позволь себе то, чего боишься больше всего. И Чуя позволил. Он шагнул вперёд, закрыл расстояние между ними и прижался лбом к груди Осаму. Это был не порыв страсти, а жест невероятного доверия и капитуляции. Он стоял так, чувствуя под щекой прохладу шёлкового жилета, слыша ровный стук чужого сердца, и позволил страху уйти. Раствориться в ночи. Рука Осаму легла ему на затылок, пальцы впутались в рыжие пряди. — Видишь? Ты жив. Мир не рухнул. Они стояли так, казалось, целую вечность — два силуэта на краю ночного города, закутанные в свои тёмные одежды, нашедшие друг в друге то, чего не могли найти в целом мире: один — точку опоры, другой — смысл игры. — Отвези меня к себе, — тихо попросил Чуя, не отрываясь от его груди. Он чувствовал, как под его щекой мышцы Осаму напряглись от лёгкого удивления. — Ты уверен? Чуя наконец поднял голову. Его голубые глаза в свете далёких огней горели новой, твёрдой решимостью. — Да. Я не хочу возвращаться в ту клетку. Даже на одну ночь. Улыбка тронула губы Осаму — медленная, победоносная и на сей раз совершенно искренняя. — Как скажешь. Путь обратно в центр прошёл в молчании, но оно было иным — насыщенным, значимым. Чуя смотрел на знакомые улицы и понимал, что видит их в последний раз глазами того человека, которым он был прежде. Завтра всё будет иным. Когда они снова оказались перед неприметной дверью в переулке, Осаму не повёл его в бар, а провёл через соседний подъезд. Лифт поднялся на последний этаж, и Чуя очутился в том самом лофте. Всё было так же, как и в тот первый, кошмарный раз: голые кирпичные стены, панорамные окна, минимализм, доведённый до абсолюта. Но на сей раз он не чувствовал себя жертвой. Он чувствовал себя... гостем. Добровольным пленником. Осаму сбросил пиджак с плеч на спинку кожаного дивана. — Ну? — он обернулся, закинув руки в карманы брюк. — Каковы первые впечатления от свободы? Чуя прошёл в центр комнаты, к огромным окнам. Он снял своё пальто и шляпу, бросил их на пол — небрежным жестом, который ему бы и в голову не пришёл сделать раньше. — Она... громкая. Осаму рассмеялся — низко, искренне. — Привыкнешь. — Он подошёл к стойке бара. — Виски? Или сразу к делу? Чуя повернулся к нему. Он стоял в своём мафиозном костюме посреди лофта Осаму, и впервые за всю жизнь он чувствовал себя на своём месте. — К делу, — сказал он твёрдо. — Я устал ждать. И в его глазах горел уже не страх, не стыд и не отчаяние. Горел вызов. Приглашение к танцу, который только начинался.