You're pushing me to sin

Слова повисли в воздухе — вызов, брошенный не дрожащим голосом жертвы, а твёрдым тоном равного. Осаму замер на мгновение, его пальцы, тянувшиеся к виски, остановились в сантиметре от хрустального графина. В его карих глазах, обычно таких насмешливых и отстранённых, мелькнуло неподдельное, дикое любопытство, словно он увидел нечто совершенно новое в хорошо знакомом экспонате. Он медленно, почти лениво, развернулся и сделал шаг навстречу. Дистанция между ними сократилась до нуля. Чуя не отступил. Он чувствовал, как грудь Осаму почти касается его, как тёплое дыхание смешивается с его собственным. — «К делу», — тихо, почти шепотом, повторил Осаму, и его губы изогнулись в улыбке, полной обещания и опасности. — Какое, интересно, «дело» ты имеешь в виду, мой маленький бунтарь? Его рука поднялась, и грубоватые, ухоженные пальцы легли на серебряную пряжку чокера на шее Чуи. Он не дёрнул, не потянул, а просто провёл подушечкой пальца по холодному металлу, заставляя Чую вздрогнуть. — Я думаю, ты знаешь, — выдохнул Чуя, и его голос дрогнул, но не от страха, а от нарастающего, пьянящего напряжения. Он больше не боялся. Он хотел. Осаму издал низкий, одобрительный звук, похожий на рычание. Его вторая рука обвила талию Чуи, притягивая его ещё ближе, стирая последние остатки дистанции. Чуя почувствовал твёрдые мышцы пресса под своей ладонью, почувствовал, как бьётся чужое сердце — ровно, властно, неспешно. — Тогда, возможно, нам стоит переместиться в более... подходящую обстановку, — прошептал Осаму ему в губы, его дыхание пахло дорогим виски и чем-то неуловимо тёмным, что было сутью его самого. Он не повёл Чую, он повернул его, и они двинулись к спальне, не размыкая объятий, как два бойца в смертельном танце. Дверь в спальню была уже открыта. Огромная, низкая кровать с чёрным бельём казалась алтарём в этом минималистичном святилище. Остановившись у края кровати, Осаму наконец разомкнул объятие, но лишь для того, чтобы его руки поднялись к воротнику рубашки Чуи. Его пальцы скользнули под тонкую белую ткань, нашли пуговицы жилета и пиджака. Он не торопился. Каждое движение было медленным, преднамеренным, ритуальным. Одна за другой, пуговицы жилета расстёгивались, открывая белую рубашку под ним. Затем он снял с Чуи пиджак, позволив тяжёлой ткани бесшумно соскользить на пол. Чуя стоял, позволяя этому происходить, его грудь вздымалась в такт учащённому дыханию. Он смотрел в глаза Осаму, в эти бездонные колодцы тёмного шоколада, и видел в них отражение своего собственного преображения — не испуганного мальчика, а человека, принявшего своё решение. — Теперь твоя очередь, — тихо сказал Осаму, его руки опустились на пряжку ремня на брюках Чуи. Пальцы Чуи дрожали, когда он поднял их и потянулся к галстуку Осаму. Он с трудом развязал узел, чувствуя под тканью твёрдый кадык. Затем его руки переместились на пуговицы безупречной белой рубашки. Первая, вторая... Под тканью открылась бледная кожа и знакомые белые полосы бинтов, опоясывающих торс. Чуя провёл ладонью по шершавой поверхности бинтов, и Осаму вздрогнул, его веки на мгновение сомкнулись. Этот жест, этот знак принятия его изъянов, его боли, казалось, сломал последние преграды. Осаму резко, почти грубо, снял с Чуи жилет, затем принялся за пуговицы его рубашки. Ткань разошлась, обнажив бледную, почти фарфоровую кожу, покрытую мурашками. Его пальцы скользнули по рёбрам, по плоскому животу, заставляя Чую выгнуться с тихим, сдавленным стоном. — Видишь? — прошептал Осаму, прижимаясь губами к его ключице. — Никакого наказания. Только ощущения. Он опустился на колени перед Чуей, его руки нашли пряжку ремня, расстегнули её, затем ширинку. Тяжёлая ткань брюк сползла на пол. Чуя стоял перед ним, дрожа, одетый только в тонкие боксёрки и свой чокер, чувствуя на себе тяжёлый, горящий взгляд. Осаму поднял голову, его глаза были тёмными, почти чёрными от желания. — Последний шанс сказать «стоп», — его голос был хриплым. Чуя покачал головой. Слова застряли в горле. Он мог только смотреть. Улыбка, быстрая и хищная, тронула губы Осаму. Его руки обхватили бёдра Чуи, и он притянул его к себе, прижавшись лицом к тонкой ткани боксёрок, чувствуя, как тело под ним напряглось и задрожало. Его губы, горячие и влажные, коснулись ткани, и Чуя вскрикнул, его пальцы впились в каштановые волосы Осаму, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в реальности, которая стремительно уплывала из-под ног. Осаму не торопился. Его движения были методичными, почти невыносимо медленными, растягивающими каждое мгновение, каждое ощущение до предела. Он снимал с Чуи последние остатки одежды так, будто разворачивал самый ценный подарок в своей жизни. И когда Чуя наконец стоял перед ним полностью обнажённый, дрожащий от холода, стыда и невероятного возбуждения, Осаму поднялся и, наконец, сбросил с себя свою собственную рубашку, обнажив торс, перевитый белыми бинтами, как некий древний, повреждённый воин. Он был прекрасен. Ужасен и прекрасен. И Чуя больше не мог сопротивляться. Он потянулся к нему, и они упали на кровать, сплетаясь в объятиях, которые были одновременно и битвой, и спасением. Губы находили губы, руки скользили по коже, оставляя следы памяти на бинтах и нетронутой плоти. Не было больше слов, не было мыслей о Боге, грехе или прошлом. Был только ветер за огромными окнами, их прерывистое дыхание и всёпоглощающий огонь, который пожирал последние остатки Чуи Накахары, чтобы из пепла мог родиться кто-то новый.

***

Когда Осаму вошёл в него, мир сузился до точек боли и огня. Чуя вскрикнул — коротко, надрывно, его пальцы впились в забинтованные плечи Осаму, оставляя на белой ткани влажные следы. Боль была острой, разрывающей, физическим воплощением того, как рушилась его прежняя жизнь. — Тихо, тихо, котёнок, — голос Осаму прозвучал прямо у его уха, низкий и на удивление спокойный, почти убаюкивающий. Его руки, лежавшие на бёдрах Чуи, не сжимали, а скорее удерживали, заземляли. — Дыши. Через это нужно пройти. Как через всё в жизни. Он не двигался, давая телу Чуи привыкнуть к невыносимой новизне, к чувству вторжения и растяжения. Его губы коснулись виска Чуи, влажные и мягкие, и этот парадокс — нежность в центре бури — заставил Чую выдохнуть сдавленный, рыдающий звук. — Вот так, — прошептал Осаму, и это прозвучало как похвала. — Прими это. Всё это. Боль. Страх. Себя. Он начал двигаться. Медленно, бесконечно медленно, каждый микрон движения был отдельным испытанием и откровением. Чуя зажмурился, его ногти впивались в кожу Осаму, пытаясь найти точку опоры в этом качающемся мире. Но постепенно, сквозь боль, начали проступать другие ощущения. Чувство невероятной, запретной наполненности. Жар, разливающийся из самого центра его существа. Стыдливое, предательское возбуждение, которое не желало слушать голос разума. Осаму, казалось, читал его тело как открытую книгу. Он менял угол, глубину, ритм, находя отклик в каждом вздохе, в каждом непроизвольном вздрагивании Чуи. Его руки скользили по его бокам, по животу, успокаивая, но не останавливая. — Открой глаза, — приказал он, и голос его был густым от напряжения. — Смотри на меня. Чуя с трудом разлепил веки. Лицо Осаму было совсем близко. Его карие глаза, обычно такие насмешливые, сейчас были тёмными, почти чёрными, и в них горел сосредоточенный, почти яростный огонь. В них не было насмешки. Было... причастие. — Я... — попытался сказать Чуя, но слова застряли. — Знаю, — прервал его Осаму, и на его губах дрогнула улыбка, странная и беззащитная. — Я тоже. Он наклонился и поймал его губы в поцелуе. Это был не тот яростный, захватнический поцелуй, что был в машине. Это было что-то более глубокое, более отчаянное. Поцелуй-спасение, поцелуй-соучастие. И в этом поцелуе последние барьеры рухнули. Боль окончательно отступила, растворившись в нарастающем, неконтролируемом вихре ощущений. Чуя перестал думать. Он перестал быть. Он стал просто телом — плавящимся, текучим, отзывчивым на каждое движение Осаму. Его собственные бёдра начали встречать эти движения, его стоны стали не криками протеста, а мольбами, молитвами новообращённого своему единственному божеству. Он чувствовал, как внутри него что-то сжимается, закручивается в тугой, раскалённый узел. Мир поплыл, звуки стали приглушёнными. Он видел только глаза Осаму, слышал только его прерывистое дыхание и свой собственный голос, моля о большем, об освобождении, о прекращении этой прекрасной пытки. — Осаму... — его имя сорвалось с губ Чуи как заклинание, как единственная правда в рушащейся вселенной. Это стало сигналом. Движения Осаму стали резче, глубже, окончательно стирая границы между болью и наслаждением. Его рука скользнула между их тел, нашёл его, и этого последнего прикосновения оказалось достаточно. Кульминация накатила на Чую не взрывом, а обвалом. Бесшумным, всесокрушающим, выворачивающим душу наизнанку. Он закричал в губы Осаму, его тело выгнулось в немом экстазе, и мир на мгновение перестал существовать. Он был ничем и всем одновременно — чистым, безличным, абсолютным ощущением. Через мгновение, с низким, победным стоном, его настиг Осаму. Чуя почувствовал горячую волну глубоко внутри себя и последнее, что он осознал, прежде чем сознание поглотила тьма, — это было чувство невероятной, почти невыносимой близости. Не просто физического соединения, а слияния двух одиноких, сломленных душ, нашедших друг в друге своё отражение. Когда всё закончилось, они лежали, сплетённые в потном, тяжёлом клубке. Осаму, не выходя из него, рухнул на него всем весом, и Чуя почувствовал, как его собственное измождённое тело принимает эту тяжесть. Это не было бременем. Это был якорь, удерживающий его в реальности. Он плакал. Тихо, беззвучно, слёзы текли по его вискам и смешивались с потом на подушке. Это не были слёзы горя или стыда. Это были слёзы катарсиса. Окончательного, тотального освобождения. Осаму, всё ещё тяжело дыша, приподнялся на локтях и посмотрел на него. Его лицо было усталым, волосы прилипли ко лбу. Он не улыбался. Он просто смотрел, и в его взгляде была какая-то новая, незнакомая Чуе мягкость. — Всё, — прошептал Осаму, смахивая большим пальцем слезу с его щеки. — Всё кончено. Старый ты мёртв. Чуя кивнул, не в силах говорить. Он обвил его руками, прижал к себе, чувствуя, как их сердца бьются в унисон — учащённо, но уже успокаиваясь. Он закрыл глаза. Из пепла старого Чуи Накахары, послушного сына и запуганного юноши, родился кто-то новый. Кто-то, кто познал боль и нашёл в ней наслаждение. Кто-то, кто отрёкся от Бога и обрёл себя в объятиях демона. И этот новый человек был сильным. Был свободным. Был его. Засыпая под мерный звук дождя, который наконец начал стучать по стеклу панорамных окон, он в последний раз подумал о Боге. Это была не мысль, а чувство — лёгкость отпускания воздушного шарика. Он отпустил его. И впервые за всю жизнь его душа была спокойна.

***

Сон Чуи был тяжёлым и бессознательным, как падение в чёрную воду. Его выдернуло оттуда резкое, пронзительное ощущение — тупая, раскалённая боль в самой сокровенной части его тела. Он застонал, пытаясь перевернуться, и боль вспыхнула с новой силой, заставив его глаза широко распахнуться. В лофте царил полумрак, предрассветный синий свет выхватывал из тьмы очертания голых стен. Рядом на подушке лежала записка, прижатая тяжелой зажигалкой Осаму. Короткий, размашистый почерк: «Ванная слева. Вернись домой до шести. Не создавай проблем». Холодная ярость, острая и целебная, затопила его. Он с силой скомкал записку и швырнул её в темноту. — Ах ты, сукин сын... — прошипел он, с трудом опуская ноги с кровати. Каждое движение отзывалось огненным ударом в промежности. — Ублюдок... Трахнул и выбросил, как использованную салфетку... Он поднялся, шатаясь, и брезгливо стряхнул с себя простыни, пахнущие чужим потом, сексом и дорогим парфюмом. Его собственная спина заныла, тело горело. Он чувствовал себя осквернённым, грязным, но одновременно и невероятно живым. Каждая боль была напоминанием о его падении, о его выборе. Проклиная Осаму на чём свет стоит, он побрёл в указанном направлении, держась за стены. Ванная комната оказалась огромным пространством с бетонными стенами и душем во всю стену. Всё было стильно, минималистично и бездушно, как склеп. Чуя с силой дёрнул ручку душа, и ледяные струи обрушились на него, заставляя его вздрогнуть и выругаться ещё громче. — Думал, я буду твоей куклой, мразь?! — кричал он в шум воды, сдирая с кожи остатки прошлой ночи. — Использовал и выкинул в четыре утра, как ночную бабочку! Чтоб ты сдох, Осаму! Но даже сквозь ярость он понимал — он не был невинной жертвой. Он сам пришёл. Сам попросил. И та свобода, что он обрёл, имела свою, весьма конкретную и болезненную цену. Он намылил руки и, стиснув зубы, начал очищать себя внутри. Процесс был унизительным, болезненным, но необходимым. С каждым движением он словно смывал не только физические следы Осаму, но и последние остатки своей наивности. Он больше не был тем ребёнком, который верил в сказки. Он был тем, кто добровольно лёг в постель к дьяволу и теперь пожинал последствия. — Никогда больше... — бормотал он, вытираясь жёстким, белым полотенцем. — Никогда, блядь, больше... Но это была ложь, и он это знал. Потому что даже сквозь боль и унижение, он чувствовал под кожей эхо того безумия, той всепоглощающей страсти, что свела его с ума. И это эхо было порочно сладким. Когда он вышел из ванной, закутанный в полотенце, он замер на пороге. Комната преобразилась. Лёгкие ночные шторы были раздвинуты, впуская бледный свет раннего утра. А кровать... кровать была аккуратно застелена свежим, тёмно-серым бельём. И на краю её сидел Осаму. Но это был не тот холодный, отстранённый Осаму из его фантазий о «использовании и выкидывании». На нём были простые чёрные тренировочные штаны и серая футболка с закатанными рукавами, обнажавшими предплечья. Он сидел, откинувшись на руки, и смотрел в окно. А с маленькой кухонной зоны, отделённой барной стойкой, доносился насыщенный, аппетитный запах — жареного бекона, свежего кофе и чего-то сладкого, возможно, тостов. Осаму повернул голову. Его лицо было спокойным, без следов насмешки или торжества. — Чистый? — спросил он просто. Его голос был немного хриплым от утренней усталости. Чуя не нашёлся, что ответить. Его гнев, ещё кипевший секунду назад, столкнулся с этой неожиданной, бытовой картиной и начал медленно отступать, оставляя после себя лишь растерянность. — Я... — он сглотнул. — Я думал, ты... — Что я уже смылся, оставив тебя умирать в одиночестве? — Осаму закончил за него, и в уголках его глаз обозначились лучики морщинок. Он встал и направился к барной стойке. — У меня, знаешь ли, тоже бывают приступы банальной человечности. Пусть и в четыре утра. — Он налил в две керамические кружки кофе из френч-пресса. — Садись. Поешь, прежде чем идти. Ты выглядишь так, будто тебя переехал каток. Чуя медленно, всё ещё не веря, подошёл к стойке. На ней стояли две тарелки. На одной — яичница с беконом и помидорами, на другой — гранола с йогуртом и ягодами. Всё выглядело свежим, приготовленным с... заботой? Нет, не могло быть. — Ты сходил в магазин? — недоверчиво спросил Чуя, опускаясь на барный стул. Боль в теле напомнила о себе, и он поморщился. — Есть такие чудесные заведения, работающие круглосуточно, — парировал Осаму, ставя перед ним кружку. — Удивительно, но они продают еду даже таким отбросам общества, как мы с тобой. Он сел напротив и принялся за свою яичницу. В его движениях была простая, бытовая естественность, которая сбивала Чую с толку сильнее любой жестокости. Как будто прошлая ночь была не актом падения и разрушения, а... просто ночью. Чуя взял вилку. Его рука дрожала. Он отломил кусок бекона и положил в рот. Он был хрустящим и солёным. Реальным. — Я думал, ты просто... — он снова запнулся. — Использую тебя и выброшу? — Осаму отпил кофе, его взгляд поверх кружки был пронзительным. — Возможно. В каком-то смысле. Но даже инструменты нуждаются в уходе, если ты хочешь, чтобы они служили долго. — Он отставил кружку. — Ешь. Тебе нужны силы. Чтобы добраться до дома. Чтобы смотреть в глаза сестре. Чтобы... продолжать. «Продолжать». В этом слове было всё. Весь их договор. Всё их будущее. Чуя молча принялся за еду. Он ел, и тёплая пища согревала его изнутри, успокаивая не только физический голод, но и ту душевную дыру, что образовалась за ночь. Он украдкой смотрел на Осаму, на его спокойные, уверенные движения, и понимал, что ничего не понимает. Этот человек был загадкой, лабиринтом, в котором не было карты. И он, Чуя, только что сделал свой первый, добровольный шаг вглубь. Когда он допил кофе, Осаму кивнул в сторону стула. — Твои вещи. Я их проветрил. И правда, его костюм был аккуратно разложен на спинке стула. Чистый, выглаженный, готовый к новому дню. Как и он сам. Одеваясь, Чуя чувствовал, как с каждой деталью костюма к нему возвращается не маска, а некая новая, странная уверенность. Он не был жертвой. Он был соучастником. И его сообщник, как выяснилось, мог быть не только жестоким, но и... заботливым. Что, возможно, было самой большой жестокостью из всех. Готовый к выходу, он посмотрел на Осаму. — Почему? — спросил он просто. Тот пожал плечами, убирая тарелки в посудомойку. — Завтрак — самый важный приём пищи. Даже для грешников Иди. И сделай вид, что ничего не было. Рано или поздно ты сам начнёшь в это верить. — Я не буду делать вид. Осаму снова улыбнулся — медленно, почти одобрительно. — Я на это и надеялся. Двери закрылись. Чуя остался один. Но он уже знал — той жизни больше не существует. Было только «после». После ночи. После падения. После завтрака с дьяволом. И это «после» было страшным, болезненным и бесконечно притягательным.

***

Такси, пахнущее ароматизатором «Свежесть альпийских лугов» и чужими жизнями, притормозило у знакомого подъезда. Чуя расплатился купюрами, которые нашел в кармане своего пальто — Осаму, с присущей ему продуманной жестокостью, сунул ему туда пачку денег, пока тот спал. Унизительно. Практично. Он вышел на пустынный тротуар. Воздух был холодным и чистым, пахло мокрым асфальтом и приближающимся утром. Его собственное отражение в стеклянной двери подъезда было бледным и отчуждённым. Призрак в костюме, возвращающийся с того света. В квартире царила гробовая тишина. Он снял ботинки и поставил их так, как будто ничего не произошло. Пиджак, жилет, рубашку — всё это он снимал с себя с тем же ощущением ритуала, что и надевал. Каждая вещь пахла лофтом, кофе, Осаму. Он сложил их в сумку и засунул в самый дальний угол шкафа — не для того, чтобы забыть, а чтобы спрятать улики. Он надел свою старую, мягкую пижаму. Ткань, знакомая до боли, касалась его кожи, но не приносила утешения. Она была частью старой жизни, которая казалась ему теперь плоской, как открытка. Его тело, вымытое до скрипа, всё ещё хранило память о прикосновениях — синяк на бедре, ноющая боль глубоко внутри, приятная ломота в мышцах. Он погасил свет и лёг на кровать, уставившись в потолок. До первого будильника оставалось три часа. Три часа пустоты, которую нужно было чем-то заполнить, иначе его накроет волна осознания всего, что случилось. Его рука сама потянулась к телефону, лежавшему на тумбочке. Экран холодно блеснул в темноте. Чуя 05:17 Вернулся. Он не ждал быстрого ответа. Возможно, Осаму уже спал. Или ему было всё равно. Но ответ пришёл меньше чем через минуту. Неизвестный номер 05:17 Живой-здоровый? Или тебя всё-таки сбила машина по дороге, как я и предполагал? Чуя почувствовал, как уголок его губ дёрнулся. Чёрт возьми, этот человек. Чуя 05:18 Дошел. Спасибо за завтрак. Неизвестный номер 05:18 Не за что. Должен же был быть хоть один приятный момент в это адское время суток. Кстати, насчёт «адского»... Пауза. Чуя замер, предчувствуя удар. Неизвестный номер 05:19 Твои утренние рулады в ванной были... впечатляющие. Искренне. Настоящая опера ненависти в трёх актах. Особенно понравился финальный монолог про «никогда, блядь, больше». По спине Чуи пробежали мурашки. Он лежал в своей комнате, в полной тишине, а Осаму, сидя бог знает где, слово в слово цитировал его приватную, исступлённую исповедь, вырвавшуюся у него под струями душа. Он слышал. Всё слышал. И теперь... теперь наслаждался этим. Чуя 05:20 Ты подслушивал. Неизвестный номер 05:20 Я внимал. Есть разница. Ты был великолепен. Весь этот гнев, вся эта ярость... это была не истерика обиженного ребёнка. Это был гнев бога, свергнутого с небес и впервые ощутившего твердь земную под ногами. Это было прекрасно. Чуя перечитал сообщение несколько раз. Его первым порывом было написать что-то резкое, отгородиться. Но вместо этого его пальцы сами вывели ответ. Чуя 05:21 Мне было больно. Он не знал, зачем он это пишет. Жалуется? Ищет утешения? От Осаму? Неизвестный номер 05:21 Я знаю. Иначе это не имело бы смысла. Боль — это плата за переход в новое качество. Ты не мог остаться прежним после этого. Боль — свидетельство трансформации. Как боль в мышцах после первой настоящей тренировки. Он говорил с ним не как с любовником или жертвой, а как... наставник. Безумный, аморальный наставник, ведущий его по пути саморазрушения, которое он называл свободой. Неизвестный номер 05:22 А когда ты вышел из ванной... твоё лицо. Я чуть не рассмеялся. Ты ожидал увидеть пустую комнату и ещё одну унизительную записку, да? А увидел застеленную кровать и завтрак. И это сбило тебя с толку сильнее, чем любая жестокость. Чуя закрыл глаза. Да. Именно так. Эта непредсказуемость, эта игра в добро и зло, где правила менялись каждую секунду, была самым изматывающим и самым аддиктивным во всём этом. Чуя 05:23 Я не понимаю тебя. Неизвестный номер 05:23 И не пытайся. Просто прими. Иногда я буду причинять тебе боль. Иногда — готовить завтрак. Иногда — делать и то, и другое одновременно. Таков наш договор. Чуя лежал в темноте и чувствовал, как его дыхание выравнивается. Гнев ушёл. Осталась только странная, оглушённая ясность. Он был сломан и собран заново. Он был грязен и очищен. Он ненавидел Осаму и был прикован к нему прочнее, чем когда-либо к кому-либо. Чуя 05:24 Мне нужно пытаться уснуть. Неизвестный номер 05:24 Спокойной ночи, мой падший ангел. Спи с миром. И помни — боль пройдёт. А я — останусь. Чуя отложил телефон. Он перевернулся на бок и прижал лоб к прохладной стене. Впервые за много дней его разум был пуст не от отчаяния, а от... принятия. Он больше не боролся. Он плыл по течению этого тёмного, безумного романа, не зная, куда оно его вынесет, и уже почти не желая этого знать. Он не спал. Он просто лежал и чувствовал, как в его теле медленно затихает эхо ночи, оставляя после себя не боль и не стыд, а лишь странное, неизведанное до сих пор чувство — принадлежности. Принадлежности к чему-то тёмному, опасному и бесконечно реальному. И когда через три часа прозвенит будильник, он встанет уже другим человеком. Человеком, у которого есть тайна. Человеком, у которого есть демон. И человеком, который, возможно, впервые в жизни, наконец-то жив.

***

Три часа спустя будильник вырвал его не из сна, а из состояния глубокого, почти медитативного покоя. Он встал с кровати, и его тело отозвалось знакомой, но уже приглушённой болью — не как свежая рана, а как заживающий шрам, напоминание о битве, которую он выдержал. На кухне Коë уже хлопотала у плиты. Она обернулась на его шаги, и на её лице застыла привычная маска опасливой нежности. — Доброе утро... Как ты? Чуя не ответил. Вместо этого он подошёл, обнял её за плечи сзади и посмотрел на шипящую на сковороде яичницу. — Пахнет вкусно, — сказал он, и его голос прозвучал... нормально. Спокойно. Но в нём не было прежней, затаённой дрожи. Коë замерла от неожиданности. Это было первое за долгое время спонтанное, не вымученное прикосновение. — Чуя? — она осторожно повернулась к нему. Он улыбнулся. Это была не та натянутая, болезненная улыбка, что была вчера в парке. Улыбка была лёгкой, почти беззаботной. Но она не дотягивала до глаз. Его голубые глаза оставались ясными, холодными и невероятно спокойными. — Всё в порядке, Коë. Просто выспался, наверное. Он сел за стол и начал завтракать с аппетитом, которого не было у него неделями. Он шутил. Спросил о её планах на день. Рассказал пару беззлобных анекдотов об одногруппниках. Он был... приятным. Открытым. И это было так неестественно, что у Коë сжалось сердце. Она видела, как его пальцы, держащие вилку, абсолютно расслаблены. Как его плечи не напряжены. Он не играл роль. Он был этим новым человеком. И это пугало больше, чем его прежняя депрессия. В институте его встретили с тем же осторожным удивлением. На вопрос Ацуши о прогрессе с проектом Чуя не сжался и не отмахнулся. Он широко улыбнулся. — Да вроде ничего, двигаюсь потихоньку. Сегодня, может, даже черкну пару эскизов. Рюноскэ, оценивающе посмотрев на него, хмыкнул: — Смотри-ка, преображение. Наконец-то выспался, аметистовый? — Выспался, — легко согласился Чуя, и его улыбка стала чуть шире, чуть острее. В ней появился какой-то новый, дерзкий оттенок. Он действительно работал на парах. Отвечал на вопросы. Шутил с соседями по аудитории. Он был общительным, почти весёлым. Но эта новая открытость была хрупкой, как тончайшее стекло. На лекции по строительной механике студент с задней парты нечаянно задел его рюкзак, смахнув его на пол. Все ожидали привычной ледяной вспышки или угрюмого молчания. Чуя обернулся. Улыбка не слетела с его лица. Она просто стала... другой. Острой, как лезвие бритвы. — Эй, дружок, — его голос прозвучал на удивление тихо, но так, что его услышали все вокруг. — У тебя глаза для красоты или ты ими, как и головой, не умеешь пользоваться? Подними. В аудитории повисла гробовая тишина. Он не кричал. Не матерился. Но в его тихом, вежливом тоне и в этой ледяной улыбке была такая концентрация агрессии, что у того парня побледнело лицо. Он молча поднял рюкзак и поставил на место. Чуя кивнул, улыбка снова стала беззаботной. — Спасибо. Старайся быть внимательнее. Он развернулся и продолжил конспектировать, как ни в чём не бывало. Ацуши и Рюноскэ переглянулись. Это была не вспышка гнева. Это был холодный, контролируемый выброс яда. И это было в тысячу раз страшнее. Вечером раздался звонок от родителей. Коë, с тревогой глядя на брата, протянула ему телефон. — Мама и папа. Чуя взял трубку. И произошло очередное превращение. Его осанка изменилась, плечи слегка ссутулились. Голос стал тише, мягче, в нём появились знакомые нотки почтительности. — Да, мама, всё хорошо, слава Богу, — говорил он, глядя в стену пустым взглядом. — Да, ходил в храм в воскресенье. Очень умиротворяющая служба была... Нет-нет, учёба не мешает. Наоборот, чувствую, как Господь направляет меня, даёт силы... Конечно, молюсь. Каждый день. Он говорил правильные слова. Идеально выверенные, полные смирения и веры. Он даже процитировал отцу сложный отрывок из Послания к Римлянам, который тот сам с трудом помнил. Голос Иоши на том конце провода звучал удовлетворённо. Он хвалил сына, говорил, что рад его «духовному преуспеянию». Коë, слушая это, чувствовала, как по коже бегут мурашки. Это был не её брат. Это была изощрённая, жестокая пародия. Марионетка, которая так идеально копировала движения, что становилось страшно. Он поражал их своей «чистотой», своей набожностью, и они, слепые, видели в этом свой успех. Они не видели ледяного блеска в его глазах, не слышали лёгкой, почти садистской насмешки, скрытой в интонациях, когда он произносил: «Да, отец, конечно, я следую твоим наставлениям». Положив трубку, Чуя повернулся к сестре. Маска спала. На его лице не было ни усталости, ни злости. Было пустое, холодное спокойствие. — Довольны, — констатировал он. — Слышал? Он был доволен. — Чуя... — начала Коë, но он перебил её, и его голос снова стал лёгким, почти весёлым, но с тем самым металлическим привкусом. — Всё в порядке, сестрёнка. Он ушёл в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Дрожь, наконец, пробрала его. Но это была не дрожь страха или отчаяния. Это была дрожь колоссального, концентрированного напряжения. Напряжения актёра, сыгравшего свою лучшую роль. Напряжения солдата, вернувшегося с вражеской территории. Он подошёл к столу, сел и открыл учебник. Его лицо в свете лампы было абсолютно спокойным. Он нашёл новый способ существования. Он научился раскалывать себя на части. Одна — улыбчивый, открытый студент для мира. Другая — холодный, агрессивный хищник для тех, кто посмеет его задеть. И третья, самая главная — идеальный, святой сын для родителей, язвительная насмешка над всем, во что они верили. И где-то в глубине, в самом ядре этого нового, собранного из осколков существа, жила тёмная, сладкая уверенность, что его демон, Осаму, наблюдая за этим спектаклем, гордится своим творением. И эта мысль согревала его куда сильнее, чем любая молитва.

***

Вечером, оставшись один в комнате, Чуя почувствовал странную пустоту. Не ту, выжигающую душу, что была раньше, а скорее чувство завершённости одного акта и ожидания следующего. Он выполнил свою дневную роль безупречно. Теперь наступало время для него самого. Он взял телефон. Переписка с Осаму висела открытой, его последнее сообщение «Спокойной ночи, мой падший ангел» горело на экране. Чуя не стал писать. Он позвонил. Трубку взяли на втором гудке. — Не терпится услышать мой голос? — раздался низкий, узнаваемый тембр. В нём не было удивления. — Мне скучно, — сказал Чуя, глядя в тёмное окно. Он не стал притворяться, не стал строить из себя недотрогу. Он был прямолинеен, как бритва. На том конце провода Осаму тихо рассмеялся. — Скука — признак того, что ты перерос свою старую жизнь. Что предлагаешь? — Не знаю. Расскажи, что делаешь. — Смотрю на город и пью виски. Думаю о том, как сегодня утром один мой знакомый продемонстрировал блистательные актёрские способности. Цитирование Послания к Римлянам... Это был изысканный утончённый троллинг, котёнок. Я почти заплакал от умиления. Чуя почувствовал, как по его лицу расплывается настоящая, неконтролируемая улыбка. Не та, что он демонстрировал днём, а что-то тёплое и колючее одновременно. — Он был так счастлив. Такой благочестивый сын. — Естественно. Ты дал ему именно то, чего он хотел. Самый сладкий яд — это тот, что на вкус как мёд. Ты был сегодня идеален. И в институте тоже. Агрессия, замаскированная под вежливость... Прекрасно. Они говорили почти час. Осаму не спрашивал его о чувствах, не пытался анализировать. Он просто комментировал его действия как строгий, но восхищённый режиссёр. И в этом было какое-то порочное, но невероятно целительное принятие. С Осаму ему не нужно было притворяться ни святым, ни добрым. Он мог быть тем, кем стал — существом из осколков, льда и ярости. — Знаешь, — сказал Осаму под конец, его голос стал чуть глубже, интимнее. — Эта твоя новая многогранность... она меня заводит. Сегодня ты был солдатом, актёром и святым. Интересно, кем ты будешь завтра? — Узнаешь, — парировал Чуя, и в его голосе прозвучала та самая дерзкая уверенность, что пугала других. Положив трубку, он лёг в кровать. Предстоящий сон не пугал его. Он знал, что завтра его ждёт новый спектакль, новая маска, новое испытание. Но теперь у него была цель. Не выжить. Не угодить. А исследовать границы этого нового «Я», которое он открыл в себе. И зритель у этого исследования был всего один. Тот, чьё одобрение грело сильнее любого солнца и чьё присутствие ощущалось в каждом его взгляде, в каждой улыбке, в каждом ледяном ответе. Он заснул с мыслью, что, возможно, быть монстром — не так уж и плохо. Особенно если твой создатель смотрит на тебя с таким нескрываемым восхищением.