You're pushing me to sin

Третий этаж института был тихим, почти заброшенным местом. Если на втором этаже в курилке постоянно кипела жизнь — гомон голосов, смех, клубы дыма, — то здесь царила гробовая тишина. Сюда поднимались только те, кто искал уединения, и Чуя был одним из них. Ему нужно было несколько минут покоя, чтобы прийти в себя после напряженной пары. Он толкнул тяжелую дверь мужского туалета. Помещение было старомодным, с кафелем цвета яичной скорлупы и высокими потолками. В конце комнаты, у распахнутого настежь окна, на широком подоконнике сидел Осаму. Одна его нога была поджата под себя, другая свисала вниз, ритмично покачиваясь. В длинных пальцах он держал сигарету, выпуская струйки дыма в прохладный осенний воздух. Он смотрел куда-то вдаль, за пределы институтского двора, и на его лице застыло то самое отрешенное выражение, которое одновременно и раздражало, и притягивало Чую. Сердце Чуи пропустило удар. Он хотел развернуться и уйти, но ноги будто приросли к полу. Вместо этого он прошел к раковинам, поставил рюкзак на соседнюю и с силой повернул кран. Холодная вода с шумом хлынула из крана. Он намочил руки, провел мокрыми ладонями по лицу, пытаясь смыть усталость и внезапно нахлынувшее раздражение. Капли воды застревали в ресницах, когда он поднял голову и поймал в зеркале отражение Осаму. Тот наблюдал за ним, все так же неспешно куря. - Уголок для затворников? — голос Осаму был низким, слегка хриплым от дыма. Чуя не ответил. Он взял бумажное полотенце и начал вытирать лицо, стараясь не смотреть в его сторону. - Тебе не надоело это делать? — наконец проговорил он, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. Осаму приподнял бровь, изображая непонимание. - Что именно? Наслаждаться одиночеством? - Травить себя, — Чуя смял полотенце в комок и швырнул его в урну. — Этими вонючими палками. У тебя что, жизни не хватает? Осаму усмехнулся, сделав глубокую затяжку. - О, как трогательно. Ты беспокоишься о моем здоровье? Напрасная трата сил. И, если честно, твои нравоучения звучат смешно. Ты мне не мамаша, чтобы читать мораль. - Это не мораль! — Чуя повернулся к нему, сжимая кулаки. — Это здравый смысл! У тебя есть легкие, ты дышишь, или они у тебя уже в смоле? - Дышу, — невозмутимо ответил Осаму, стряхивая пепел в открытое окно. — И даже довольно бодро. А знаешь, что еще помогает дышать? Он медленно соскользнул с подоконника. Его движения были плавными, хищными. Он начал обходить Чую по дуге, не сводя с него темных глаз. - Осознание того, что все это... — он сделал широкий жест рукой с сигаретой, — ...все твои «правильные» выборы, твое «здоровье», твое «будущее» — просто иллюзия. Мы все умрем. И легкие курильщика, и легкие святого сгниют в земле совершенно одинаково. Осаму приближался все ближе, сокращая дистанцию. Чуя отступал. Бежать было некуда. - Это не оправдание, чтобы ускоря... Прежде чем Чуя успел что-то сказать или оттолкнуть его, Осаму действовал. Быстро и безжалостно. Он не стал приближаться к его лицу спереди. Вместо этого он встал сзади, прижавшись к его спине, его свободная рука обхватила Чую за талию, прижимая его к себе, лишая возможности отстраниться. Чуя вздрогнул и попытался вырваться, но хватка была стальной. - Дазай, отпусти... - Тише, тише, — прошептал Осаму ему прямо в ухо, его губы почти касались мочки. Его дыхание было горячим. — Ты так много говоришь о том, чего не пробовал. Это нечестно. Надо исправить эту оплошность. Он поднес тлеющую сигарету к губам Чуи. Тот сжал их, отворачиваясь, но Осаму был настойчив. - Не бойся.Один раз. Просто вдохни. Пойми, что ты так яростно отрицаешь. Его другая рука лежала на животе Чуи, чувствуя, как тот напряжен и как бешено бьется его сердце. А его собственный подбородок уперся в макушку Чуи, и он глубоко, почти с наслаждением, вдохнул аромат его волос — клубнику, кокос и что-то неуловимо родное, что было просто Чуей. - Вдохни, — его голос стал низким, гипнотическим, лишенным насмешки. — Или ты боишься, что тебе понравится? Чуя зажмурился. Это было безумие. Глупость. Но вызов был брошен, а его собственное упрямство и эта чертова, пьянящая близость делали свое дело. Он сделал короткий, резкий вдох. Горький, едкий дым обжег горло, ударил в легкие. Чуя закашлялся, слезы выступили на глазах. Это было отвратительно. Осаму рассмеялся тихо, почти нежно, не отпуская его. - Ну вот.Видишь? Не так уж и страшно. Просто дым и пепел. Как и все в этом мире. Чуя, давясь кашлем, вырвался наконец из его объятий. Он отшатнулся, оперся руками о раковину, пытаясь отдышаться. Глаза его слезились. - Дурак... конченый... — он выдохнул, больше не в силах подобрать слов. Осаму стоял рядом, докуривая свою сигарету с видом человека, вполне довольного экспериментом. - Зато теперь ты знаешь. Не благодаря морализаторству, а благодаря опыту. Я, можно сказать, расширил твой кругозор, святой отче. Потом повернулся к Чуе, его взгляд стал серьезным. - Иногда, Чуя, чтобы понять, что что-то — яд, его нужно попробовать. Иначе твое отвращение будет пустым звуком. Как и твоя вера. С этими словами Осаму снова приблизился. На этот раз он пошел прямо, без обходных маневров, заставляя Чую отступать, пока тот не уперся спиной в стену. Осаму поднес сигарету к своим губам, сделал последнюю глубокую затяжку. Тлеющий кончик ярко вспыхнул. Затем он резко наклонился вперед, прижал Чую к стене всем телом и выдохнул ему прямо в лицо плотную, едкую струю дыма. Чуя закашлялся, зажмурился от едкого облака. Он пытался оттолкнуть Осаму, но тот был сильнее. В следующее мгновение губы Осаму грубо прижались к его губам. Это был не поцелуй, а акт агрессии, владения. Сигарета выскользнула из его пальцев и упала на пол, рассыпая искры. Не отрывая губ, Осаму наступил на тлеющий окурок своим ботинком, раздавив его. Одновременно его рука скользнула вниз, подхватила ногу Чуи за бедро и резко приподняла, заставив того потерять равновесие и плотнее прижаться к нему. Чуя вскрикнул от неожиданности, но звук был поглощен ртом Осаму. Его собственные руки, сначала беспомощно упершиеся в грудь Осаму, вдруг запутались в его каштановых волосах, притягивая его еще ближе. Он почувствовал, как его тело отвечает на эту грубость, как он сам начинает тереться о ногу Осаму в немом, животном требовании. В этот самый момент скрипнула дверная ручка. Резкий, металлический звук прозвучал как выстрел. Дверь не открылась, но снаружи послышался ровный, холодный голос - Осаму. Выходи. Мне нужно с тобой поговорить. Это был голос Фёдора. Осаму замер, его тело напряглось. Он медленно, очень медленно оторвался от губ Чуи. Его дыхание было прерывистым, глаза горели темным огнем. Он все еще держал Чую, прижатого к стене. Чуя был совершенно дезориентирован. Его разум метался между стыдом, гневом и неутоленным желанием. Руки его все еще сжимали волосы Осаму. Фёдор не повторил просьбы. Снаружи воцарилась тишина. Осаму закрыл глаза на секунду. Затем он разжал хватку, позволяя ноге Чуи соскользнуть на пол. Он отступил на шаг, его лицо снова стало маской холодного безразличия. - Кажется, меня зовут, — произнес он тихо. Он повернулся и направился к выходу, не оглядываясь. Дверь открылась, и на пороге на мгновение возникла высокая, темная фигура Фёдора. Его бездонный взгляд скользнул по растерзанному Чуе, по смятой на полу сигарете. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения — лишь леденящее любопытство. Затем дверь закрылась. Чуя медленно сполз по стене на пол. Он сидел на холодном кафеле, обхватив голову руками, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Во рту все еще стоял вкус табака и Осаму. А в ушах звенела фраза Фёдора. Лабиринт, в который он вошел.

***

Дверь туалета захлопнулась, отсекая Осаму от бледного, растерянного Чуи. В коридоре его ждал Фёдор, прислонившийся к стене с видом человека, терпеливо наблюдающего за экспериментом. Его темные глаза, лишенные всякой теплоты, медленно скользнули по слегка помятому свитеру Осаму, по его влажным губам, и в них мелькнуло все то же холодное понимание. Не говоря ни слова, они двинулись по пустынному коридору. Их шаги отдавались эхом в безлюдном пространстве. Фёдор не смотрел на Осаму, его взгляд был устремлен вперед, но каждое его слово было точным, как удар скальпеля. - Долго ты собираешься возиться с этим мальчишкой, Осаму? — его голос был ровным, без интонаций. — Или ты, против всех ожиданий и законов природы, в него влюбился? Осаму фыркнул, но звук получился напряженным. Он подошёл к распахнутому окну в конце коридора, вдохнул полной грудью холодный осенний воздух, пытаясь очистить легкие от сладковатого привкуса Чуи и горечи табака. Улыбка, появившаяся на его губах, была кривой, почти болезненной. - Влюбился? — он повторил слово, словно пробуя его на вкус и находя его безвкусным, чужим. — Нет, Фёдор. Это не то слово. Интерес — да. Ярый, почти клинический. Страсть... да, возможно, животная. Увлечение, одержимость — называй как хочешь. Но любовь? Он отвернулся от окна, и его карие глаза встретились с бездонными глазами Фёдора. В них не было ни капли притворства, лишь искреннее, пугающее непонимание, смешанное с раздражением. - Я не знаю, что это такое. Не узнаю это чувство, если оно придет. Во мне нет для него места, нет нужных... деталей. Он... он как яркая, обжигающая вспышка в кромешной тьме. Ослепляет, причиняет боль, но не может ее развеять. Разве это любовь? Я не чувствую того, о чем пишут в книгах. Я чувствую только... необходимость. Потребность. Это что, любовь? Фёдор слушал, не двигаясь, его пальцы медленно перебирали складки его темного пальто. Казалось, он получил именно тот ответ, который ожидал. - Жаль, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучала легкая, холодная укоризна. — Потому что твоя "вспышка" стала точкой отсчета. Отныне все будет делиться на "до" и "после". И сейчас решается, станет ли она для тебя фатальной ошибкой или единственным шансом на спасение. В зависимости от того, как ты ею распорядишься. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание, как яду. - Вчера ночью, — продолжил Фёдор, и его голос стал еще тише, еще опаснее, — со склада твоего дяди была похищена крупная партия "красного сахара". Все поставки. Полмиллиона долларов испарились в воздухе. Охранники мертвы. Камеры отключены. Работа профессионалов. Холодных и расчетливых». Осаму замер. Все его мускулы напряглись до боли. Легкая, насмешливая маска мгновенно сползла с его лица, обнажив шок и холодную, слепящую ярость. Он не дыша смотрел на Фёдора, чувствуя, как почва уходит из-под ног. - Что? — это было не слово, а выдох, полный неверия и нарастающей бури. - Ты меня прекрасно слышал, — Фёдор оставался невозмутимым, как гробовая плита. — Кто-то объявил тебе и твоему дяде войну. И ударил первым. Идеально. Без свидетелей. Без следов. Это не дерзость. Это декларация. Осаму с силой сжал кулаки, его ногти впились в ладони до крови. Мозг заработал на пределе, анализируя, просчитывая варианты, ища слабые места, предателей, возможности. Украсть у Огая? Это был не просто вызов. Это был смертный приговор для тех, кто это сделал. И для тех, кто не смог предотвратить это. Для него. - Значит, — тихо, с хрипотой проговорил Осаму, — игра начинается по-настоящему. И мне снова приходится пачкать руки. - Она уже началась, — поправил его Фёдор. — Пока ты упивался своим новым увлечением, тебе нанесли удар в спину. И теперь вопрос не в том, какую роль в ней будет играть твой... яркий интерес. Вопрос в том, какую роль ты ему позволишь сыграть. Он снова посмотрел на Осаму, и в его взгляде не было сочувствия, лишь холодная, неумолимая логика палача. - Пора вводить Накахару в курс дела. Он уже в центре этого урагана, сам того не ведая. Игнорировать этот факт — самоубийство. - Нет, — ответил Осаму немедленно, резко, почти отчаянно. Его голос прозвучал тверже стали. — Он не имеет к этому никакого отношения. Он... он с другого мира. Я не позволю втянуть его в эту грязь. Я не... - Ты не позволишь? — Фёдор перебил его, и в его голосе впервые прозвучала откровенная, язвительная насмешка. Он с презрением окинул Осаму взглядом, словно рассматривая слабое, заблудшее существо. — Ты стал удивительно наивен, Осаму. Или слеп. Они уже знают о нем. Он — твое новое, свежее, кровоточащее слабое место. Твоя неконтролируемая эмоция. Они не станут с ним церемониться. Либо его уничтожат, чтобы добраться до тебя, вырвать тебя с корнем через его боль, либо... Фёдор сделал театральную паузу, подчеркивая чудовищность следующей фразы. - ...либо ты используешь его первым. Как приманку в западне. Как живой щит. Как разменную монету в той войне, которую ты же и проиграл, позволив себе отвлечься на детские игры в чувства. Осаму стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как стены коридора смыкаются вокруг него. Слова Фёдора падали на него, как удары молота, раскалывая его привычный, циничный мир на острые, режущие осколки. Мысль о том, чтобы втянуть Чую в эту тьму, в эту кровавую игру, вызывала у него физическое отвращение, рвотный позыв. Но мысль о том, что Чуя может быть растерзан, сломан, уничтожен из-за него, из-за его слабости, его неспособности защитить, — была в тысячу раз страшнее. И тогда Фёдор произнес самое страшное. Его голос стал тише, но каждое слово обжигало, как раскаленное железо. - Перед тобой всего два пути, Осаму. Всего два. Либо ты, наконец, перестанешь быть тенью своего дяди и займешь его место. Станешь тем, кем должен был стать. Хозяином. И тогда, возможно, твой Чуя будет рядом с тобой. Всегда. Везде. Окутанный той самой тьмой, что ты так лелеешь, но в безопасности. Под твоей защитой. Либо... Фёдор подошел к нему вплотную, и его ледяное дыхание коснулось щеки Осаму. - ..либо твой "святой" мальчик, сам того не желая, займет это место. На троне, построенном из твоих костей. Потому что те, кто пришел за тобой, не оставят ему выбора. И от тебя не останется ничего. Ничего, кроме воспоминания о той самой вспышке, что тебя и погубила. Осаму зажмурился. Перед ним стоял не Фёдор. Перед ним стояло его будущее. Два одинаково ужасных варианта. Власть и ответственность, с Чуей в качестве вечного заложника его выбора. Или смерть, с Чуей в качестве невольного палача или следующей жертвы. Он смотрел в пустой коридор, но видел перед собой испуганные, полные слез голубые глаза, чувствовал вкус его губ и запах его волос. И впервые за долгие годы Осаму Дазай, всегда знавший только два пути — уничтожить или быть уничтоженным, — оказался в ловушке, где любой выбор вел к гибели. Гибели того, кем он был, или того, кто, против всей логики.

***

Дверь захлопнулась, оставив Чую в гробовой тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами его собственного дыхания. Он медленно сполз по холодной кафельной стене на пол, не в силах удержаться на ногах. Колени подогнулись, и он оказался сидящим в луже, образовавшейся от капающей раковины, но ему было все равно. Его тело трясло. Не от холода, а от шока, от адреналина, от унижения и — что было хуже всего — от неутоленного, порочного возбуждения, которое все еще пульсировало внизу живота. Он пытался дышать глубже, по методике, которую когда-то показывала мать, когда у него были панические атаки в детстве. «Вдох на четыре счета, задержка на семь, выдох на восемь». Но вместо этого он задыхался, воздух со свистом врывался в легкие, выжигая их изнутри едким привкусом табака и Осаму. - Вдохни. Или ты боишься, что тебе понравится? Слова Осаму звенели в его ушах, смешиваясь с низким, гипнотическим шепотом и насмешливым смехом. Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить эти звуки из головы, но они лишь становились громче. Его взгляд упал на цепочку на его шее. Дрожащей рукой он ухватился за маленький крестик — тот самый, что подарил ему отец. Холодный металл впился в ладонь. Он сжал его так сильно, что края впились в кожу, причиняя почти благодатную, отвлекающую боль. И тогда мысли, сдерживаемые до этого, обрушились на него лавиной.

Мама.

Он представил ее лицо — доброе, уставшее, с лучиками морщинок вокруг глаз. Ее теплые руки, которые гладили его по голове, когда он не мог уснуть. Ее тихий, дрожащий голос в телефоне: «Чуя, родной мой, будь осторожен...» Что бы она сказала, увидев его сейчас? Сидящим на грязном полу общественного туалета, с губами, распухшими от грубого поцелуя, с запахом дыма и греха, исходящим от него? Ее мальчик. Ее хороший, верующий мальчик. Он видел, как ее глаза наполнялись бы не упреком, а бездонной, молчаливой болью. Болью от осознания, что все ее жертвы, вся ее тихая покорность — все это было напрасно. Ее сын выбрал другой путь. Путь позора.

Отец.

Суровое, каменное лицо Иоши. Его пронзительный взгляд, полный ожиданий и требований. «Сын. Ты молишься? Не забывай о духовном. Столица — место разврата и искушений.» Чуя почти физически ощутил тяжелую руку отца на своем плече, сжимающую его в железной хватке. Он услышал бы его голос, негромкий, но ужасающий в своем разочаровании: «Так вот во что ты превратился? В блудного сына, лижущего сапоги какому-то столичному щеголю? Ты опозорил нашу семью. Опозорил имя Господа.» Чуя сжал крест еще сильнее. Он был уверен, что отец, узнай он, отрекся бы от него. Вычеркнул бы из своей жизни, как вычеркивают ошибку.

Религия.

Все, во что его заставляли верить. Все эти молитвы, посты, посещения храма. Это должно было быть его щитом. Его моральным компасом. Но где был этот компас сейчас? Он указывал прямо в ад. Каждое прикосновение Осаму, каждый его взгляд, каждый шепот был смертным грехом. Грехом блуда. Самым мерзким, самым непростительным. Он читал об этом в Писаниях. Он знал, что за это положена смерть. Не физическая, может быть, но духовная. Вечная погибель. Он пытался молиться. Шептал губами: «Отче наш, иже еси на небесех...» Но слова застревали в горле, бессмысленные и пустые. Они не несли утешения. Они лишь подчеркивали всю глубину его падения. Он был лицемером. Он носил крест, этот символ веры и чистоты, и в то же время позволял осквернять себя тому, кто был воплощением всего, против чего этот крест предостерегал.

Осаму.

И снова он. Его образ выжигал все остальные мысли. Насмешливый изгиб губ. Горячий взгляд карих глаз, в которых читалась не любовь, не нежность, а лишь хищный, всепоглощающий интерес. Жестокий интерес к тому, чтобы ломать, испытывать, развращать. «Иногда, Чуя, чтобы понять, что что-то — яд, его нужно попробовать.» И он попробовал. И это было отвратительно. Горький дым, грубые руки, чувство полной потери контроля. Но... почему тогда его тело до сих пор горело? Почему память о тех нескольких секундах, когда его губы были прижаты к губам Осаму, вызывала не только стыд, но и странное, запретное содрогание? Почему его руки, запутавшиеся в этих мягких, каштановых волосах, казались ему сейчас единственным, что было по-настоящему реальным? Он был разорван надвое. Одна его часть — Накахара Чуя, сын, брат, добрый христианин — кричала от ужаса и стыда. Другая — та, что родилась в Москве, та, что пила вино, материлась и целовалась в темных переулках, — сгорала от стыда, но и жаждала повторения. Он сидел на холодном полу, сжимая в руке крест, словно пытаясь впитать его холодную, неумолимую твердость. Но крест был молчалив. Он не давал ответов. Он лишь безмолвно свидетельствовал о его падении. «Что со мной происходит?» — прошептал он в полную тишину, и его голос прозвучал жалобно и одиноко. — «Кто я?» Ответа не было. Лишь тихий скрежет защелки в двери, когда кто-то снаружи попытался ее открыть, и, не добившись успеха, ушел. Чуя вздрогнул и прижался спиной к стене, словно затравленный зверь. Он понимал, что не может сидеть здесь вечно. Но он также понимал, что выйти отсюда — значит снова столкнуться с миром. С Осаму. С Фёдором. С необходимостью выбирать, кем ему быть. А он больше не знал, кем он является. Он был просто клубком противоречий, сидящим на мокром кафельном полу, с крестиком в одной руке и памятью о грехе — в другой. Холод кафеля наконец просочился сквозь ткань джинсов и заставил Чую пошевелиться. Дрожь в руках немного утихла, сменившись ледяной, тягучей тяжестью во всем теле. Он все еще сидел на полу, прислонившись к стене, но теперь его взгляд был устремлен не в пустоту, а на экран телефона в его руке. Крестик он убрал за воротник. Металл казался обжигающе холодным против кожи. Прокручивая список контактов, он снова ощутил тошнотворный привкус одиночества. Коë? Невозможно. Она бы не поняла, испугалась бы, побежала к Огаю. Родители... Эта мысль вызвала у него короткий, горький смешок. Ацуши и Рюноскэ? Они были хорошими ребятами, но это было слишком ново, слишком хрупко. Он не мог рисковать. Палец сам нашел имя. «Тачи 🫦». Они не так часто общались с тех пор, как Чуя переехал, но их связь, прошедшая через детство и отрочество, была прочнее стали. Тачихара был единственным, кто знал его настоящим. Или тем, кем он был до. Он набрал номер, поднеся телефон к уху. Гудки казались мучительно долгими. — Алло? Чуя? — голос Тачихары прозвучал бодро, но с ноткой удивления. — Редкий гость. Что случилось, монашка? Снова приснилось, что твой отец заставляет тебя читать молитву наизусть? Обычно Чуя фыркнул бы в ответ на эту колкость, но сейчас его голос был тихим и надтреснутым. —Тачи... Ты... ты сейчас свободен? Пауза на том конце провода. —Чуя? С тобой все в порядке? Ты в порядке? — бодрость мгновенно сменилась на тревогу. — Я... не знаю. Мне нужно поговорить. Лично. Очень нужно. — Где ты? В институте? Я могу... — Нет. Не здесь. — Чуя резко оборвал его. Он не мог оставаться в этих стенах. — Парк. Тот, что возле твоего колледжа. Встретимся у большого фонтана. Сможешь? — Да, конечно. Я уже выхожу. Держись, братан. Я в пути. Чуя разъединил звонок, чувствуя слабый прилив облегчения. Он поднялся с пола, его ноги затекли и плохо слушались. Подойдя к раковине, он еще раз умыл лицо, пытаясь смыть следы слез и, как ему казалось, всепроникающий запах Осаму. В зеркале на него смотрел незнакомец — с бледным, осунувшимся лицом и слишком яркими пятнами румянца на щеках.

***

Парк встретил его прохладой предвечерних сумерек. Фонари еще не зажглись, и все тонуло в серо-синих тонах. Он сидел на краю пустого фонтана, сжимая в карманах куртки холодные пальцы, когда услышал быстрые шаги. — Чуя! Тачихара подбежал к нему, запыхавшийся. На нем была простая толстовка и потертые джинсы, на носу красовался свежий пластырь. Его янтарные глаза широко раскрылись от беспокойства, когда он увидел друга. — Боже, Чуя, ты выглядишь ужасно. Что случилось? — Он сел рядом, положив руку ему на плечо. — Ты плакал? Чуя отвернулся, глядя на темную воду в чаше фонтана. —Тачи... Я не знаю, кто я. — Что? Что ты имеешь в виду? — Я... — Чуя сглотнул ком в горле. Говорить было невыносимо трудно, слова обжигали горло. — Я не знаю, какой я... ориентации. Он выдохнул это слово, словно сбрасывая с плеч тяжкий груз. Он боялся посмотреть на Тачихару, ожидая увидеть отвращение, непонимание. Но последовала лишь короткая пауза, а затем Тачихара сжал его плечо. — И... и что? — его голос был на удивление мягким. — Чуя, слушай меня. Ты мой лучший друг. Самый лучший, блин, друг с тех пор, как мы оба помним. Какая разница, кто тебя возбуждает? Парни, девушки, инопланетяне... Ты останешься тем же ершистым, упрямым рыжим засранцем, который когда-то чуть не вырвал кусок мяса из руки своего отца. Мы будем друзьями. Всегда. Понимаешь? Всегда. Чуя впервые за этот вечер почувствовал, как что-то ледяное и тяжелое внутри него начинает таять. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются предательские слезы. Он быстро смахнул их. — Спасибо, — прошептал он хрипло. — Не за что, — Тачихара похлопал его по спине. — Но... э-э... это из-за кого-то конкретного? Ты... встретил кого-то? Чуя закрыл глаза. Самое страшное было впереди. —Да. — И... кто он? Однокурсник? — в голосе Тачихары снова зазвучала осторожность. Чуя покачал головой. Он собрал всю свою волю в кулак и выдохнул имя, которое жгло его изнутри. —Дазай. Осаму Дазай. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Рука Тачихары замерла на его плече. Он отпрянул, словно его ударили током. Его лицо, обычно такое оживленное, стало абсолютно пустым, глаза вытаращились от чистого, немого шока. Он смотрел на Чую, не мигая, его рот был приоткрыт. — Ч-что? — это было не слово, а хриплый выдох. — Повтори. — Осаму Дазай, — тихо, но четко повторил Чуя, чувствуя, как с каждым звуком этого имени в нем что-то разрывается. — Тот... из ресторана. Племянник Огая. Тачихара медленно поднялся на ноги. Он отступил на шаг, потом еще один, проводя рукой по своим коротким, колючим волосам. — Ты... ты в своем уме, Чуя? — его голос дрожал от смеси ужаса и неверия. — Ты знаешь, кто он? Ты ЗНАЕШЬ, что о нем говорят? — Я знаю, — прошептал Чуя, сжимая кулаки в карманах. — Я знаю всё. Или... думал, что знаю. — Нет, ты не знаешь! — голос Тачихары сорвался на крик, эхом разнесшийся по пустынному парку. — Это же... это же Осаму Дазай! Его дядя — Мори Огай! Это не просто мажор, Чуя, это... это ядерная бомба с лицом модели! С ним шутки плохи! О нем ходят слухи... ужасные слухи! Что он связан с... — Тачихара осекся, оглянулся по сторонам и снова присел рядом, понизив голос до сдавленного шепота. — С темными делами. Что люди вокруг него исчезают. Что он абсолютно безумен и ему на всех плевать. И ты... ты с ним? Ты в него... влюбился? — Я не знаю, что я в него! — вырвалось у Чуи, и в его голосе прозвучала вся его боль и отчаяние. — Он... он как огонь. Он меня сжигает, Тачи. Он показывает мне меня самого, какого-то другого, того, кого я боялся в себе увидеть. Он грубый, жестокий, ядовитый... и я не могу от него уйти. Я не могу! Он снова схватился за голову, его тело содрогнулось от сухого, беззвучного рыдания. Тачихара смотрел на него, и шок в его глазах постепенно сменялся леденящим душу пониманием и страхом. Не страхом перед самим Чуей, а страхом за него. — Черт возьми, Чуя, — прошептал он, снова опускаясь рядом. — Ты вляпался во что-то очень опасное. Это не детские игры. Этот человек... он тебя сломает. Он тебя уничтожит. — Он уже начал, — горько признался Чуя, поднимая на друга заплаканные глаза. — И я не знаю, хочу ли я, чтобы он остановился. Они сидели в полной тишине, в наступающих сумерках. Между ними лежала пропасть, вырытая именем Осаму Дазая. Тачихара, всегда такой шумный и уверенный, был потрясен до глубины души. А Чуя... Чуя был просто потерян. И оба они понимали, что простых решений здесь не существует. Друг принял его ориентацию, но не мог принять его выбор. И Чуя не мог его винить. Потому что, глядя в испуганные глаза Тачихары, он и сам начинал по-настоящему бояться того демона, которого впустил в свою жизнь.тишина вокруг него была громче любого крика.ал для него тем самым проклятым светом в кромешной тьме.казывался все более темным и запутанным. И Чуя с ужасом понимал, что уже не помнит пути назад.