You're pushing me to sin

Интерьер ресторана «L'Etoile Perdue» тонул в полумраке. Золотистый свет свечей отражался в хрустальных бокалах и полированной столовой утвари, создавая иллюзию уюта и безопасности. За столиком у панорамного окна, за которым медленно гасла вечерняя Москва, собрались четверо. Внешне — образец светского благополучия. Внутренне — минное поле из скрытых напряжений, невысказанных обид и опасных влечений. Осаму, облаченный в черную рубашку из тончайшего шелка, расстегнутую у ворота, и темные, идеально сидящие джинсы, чувствовал себя как на иголках. Он медленно вращал в пальцах фужер с виски, но не пил. Его внимание было целиком поглощено фигурой напротив. Чуя сидел в строгом черном костюме. Белая рубашка с двумя расстегнутыми верхними пуговицами открывала вид на тонкую шею, охваченную черным кожаным чокером с серебряной пряжкой, и хрупкие ключицы. Черный пиджак, накинутый на плечи, лишь подчеркивал изящество его фигуры. Его огненные волосы были собраны в низкий, небрежный хвост, что делало черты лица удивительно резкими и открытыми. Чёлка, заведенная за ухо, открывала высокий лоб и холодный, пронизывающий взгляд его голубых глаз. Именно этот взгляд заставлял Осаму внутренне сжиматься. В нем не было ни страха, ни подобострастия, лишь тяжелая, всевидящая уверенность. Осаму ловил себя на мысли, что он, всегда дирижировавший чужими эмоциями, теперь сам попал в ловушку. Он боялся этой тихой, безжалостной одержимости, что пустила в нем корни. Боялся, что Чуя видит ту бездну внутри него, которую не смогли разглядеть даже самые проницательные психологи. Коë, сиявшая в изысканном кимоно нежного персикового цвета с вышитыми серебряными ирисами, казалась олицетворением чистоты в этом клубке скрытых страстей. Рядом с ней Огай, в своем безупречном костюме глубокого бордового оттенка, был воплощением неоспоримой власти. Его проницательный взгляд скользнул по племяннику, и он отметил про себя несвойственную тому нервозность. - Ваши последние исследования в области тканевой инженерии, Коë, открывают феноменальные перспективы, — говорил Огай, отрезая аккуратный кусок стейка. — При правильном подходе, мы можем совершить прорыв в регенеративной стоматологии. Ваше будущее в моей клинике выглядит более чем перспективным». - Благодарю, Огай, — улыбнулась Коë, но ее взгляд беспокойно скользнул по брату. — Я очень ценю предоставленные возможности». В это время под столом, в скрытом от глаз пространстве, разворачивалась другая, куда более мрачная драма. Чуя, не меняя бесстрастного выражения лица и кивая в такт словам Огая, медленно, почти лениво, снял свой полированный черный ботинок. Осаму, уставившийся в свой бокал, вздрогнул всем телом, когда почувствовал легкое, почти призрачное прикосновение носка к его щиколотке. Он резко поднял глаза и встретился с ледяным взглядом Чуи, который в этот момент вежливо подносил ко рту салфетку. Теплая ступня скользнула вверх по голени, медленно, плавно, с невыносимой настойчивостью. Осаму замер, его пальцы с такой силой сжали ножку бокала, что казалось, хрусталь вот-вот треснет. Он пытался дышать ровно, сохранить маску холодного безразличия, но предательская дрожь в колене и учащенный пульс, стучавший в висках, выдавали его с головой. Прикосновение стало увереннее, настойчивее. Пятка уперлась во внутреннюю сторону его бедра, опасно близко к паху, и начала ритмично, почти невесомо давить. Волна жара, острая и унизительная, прокатилась по его телу, заставив кровь прилить к лицу. Он был в ловушке, скованный условностями и собственным потрясением от наглости этого жеста. - Осаму, с тобой все в порядке? — раздался ровный, как сталь, голос Огая. — Ты выглядишь... напряженным. - Все... все в полном порядке, дядя, — выдавил Осаму, с трудом отрывая взгляд от насмешливых губ Чуи. — Просто... немного душно. Виски, наверное. Чуя, тем временем, не сводил с него своего пронзительного взгляда. Он видел, как бледнеют костяшки его пальцев, как учащенно бьется пульс на шее, как губы чуть подрагивают. И он наслаждался этим. Он наслаждался каждой секундой этого тотального унижения и власти. Его ступня поднялась еще выше, и большой палец уперся прямо в напряженную ткань джинсов на его промежности, начав медленные, круговые движения. Осаму резко кашлянул, отодвигая стул. «Извините». Его голос сорвался на хрип. В этот же момент Чуя медленно, демонстративно убрал ногу и встал. Его движения были плавными и полными самообладания. - Извините, я отлучусь. - Его голос был холодным и ровным, как поверхность озера. Едва они скрылись за углом, направляясь в сторону туалета, Коë положила свою руку на руку Огая. Ее лицо выражало искреннюю тревогу. - Огай... Я беспокоюсь. Осаму в последнее время... он стал непредсказуем. Агрессивен. И эта его странная одержимость моим братом... Я боюсь, это ни к чему хорошему не приведет. Огай нахмурился, его пальцы сомкнулись на ее руке. -Ты не первая, кто это замечает. Он всегда был проблемным активом. Но сейчас он переходит все границы. Его импульсивность и эта... деструктивная связь... становятся угрозой. Для него самого, для репутации семьи и, что меня беспокоит больше всего, для Чуи. Нужно будет принять меры. Мужской туалет, отделанный черным мрамором и позолотой, встретил их гробовой тишиной, нарушаемой лишь тихим гудением вентиляции. Едва тяжелая дверь закрылась, Осаму, словно сорвавшись с цепи, резко прижал Чую к холодной мраморной стене, впиваясь пальцами в его плечи так, что тому на мгновение перехватило дыхание. - Что, черт возьми, ты себе позволяешь? — прошипел он, его голос дрожал от ярости и неконтролируемого возбуждения. Дыхание было прерывистым, глаза горели лихорадочным блеском. Чуя лишь ухмыльнулся, его голубые глаза сияли холодным, безжалостным торжеством. Он не пытался вырваться. Напротив, он расслабился в его хватке. - Просто напоминание, Осаму. Напоминание о том, кто на самом деле держит поводок. Ты думал, ты охотник? — Он медленно провел языком по пересохшим губам. — Ты — моя игрушка. Прежде чем Осаму успел ответить, Чуя сам набросился на него. Это был не поцелуй, а акт агрессии, яростный и отчаянный. Он впился губами в его губы, кусая и исследуя, его руки вцепились в черные шелковистые волосы, с силой притягивая его ближе. Осаму на мгновение замер, парализованный шоком и нахлынувшей волной желания, а затем ответил с той же животной яростью. Они влетели в ближайшую кабинку, захлопнув защелку с оглушительным щелчком, который прозвучал как выстрел. Запертые в тесном пространстве, они были похожи на двух диких зверей, разрывающих друг друга на части. Руки рвали одежду, зубы оставляли следы на коже. Дыхание спирало, смешиваясь со стонами и ругательствами. Это было сражение за господство, где не было победителей, лишь взаимное уничтожение и невыносимое, запретное влечение, что связывало их прочнее любых цепей. А за стеной, в зале ресторана, их старшие родственники спокойно обсуждали, как обуздать вышедшую из-под контроля проблему, даже не подозревая, насколько глубока и опасна эта пропасть, в которую они уже падали.

***

Атмосфера за столом оставалась натянутой, как струна. На этот раз ничто не нарушало видимого спокойствия — ни прикосновений, ни скрытых игр под скатертью. Война переместилась в открытое поле слов и взглядов. Огай, отпивая дорогое бургундское, изучающе смотрел на Чую. Его вопросы, заданные мягким, бархатным голосом, были острее скальпеля. - Чуя, Коë рассказывала, вы выросли в довольно... религиозной семье, — начал он, его взгляд был непроницаемым. — Должно быть, переезд в Москву стал для вас не только сменой обстановки, но и столкновением с иным мировоззрением. Не чувствуете ли вы диссонанса? Чуя встретил его взгляд прямо. Его осанка была безупречной, руки спокойно лежали на столе. - Диссонанс — это естественная часть роста, Огай, — ответил он, его голос был ровным. — Я благодарен семье за то, что они дали мне систему координат. Теперь же я учусь выстраивать свою собственную». - Выстраивать свою систему, отказываясь от старой? — с легкой улыбкой вставил Осаму, играя ножкой своего бокала. Его взгляд скользнул по крестику на шее Чуи. — Или просто меняя декорации? Ведь привычка к... покаянию, говорят, въедается в кровь. Даже в самом грешном из грешников порой просыпается жажда искупления. В голосе Осаму звучала ядовитая сладость. Чуя не моргнул глазом. - Покаяние имеет смысл лишь перед тем, в кого ты веришь, — парировал он, и его голос стал чуть холоднее. — А грешник... часто лишь тот, кто следует своим желаниям, не прячась за чужими догмами. Разве не так? Осаму усмехнулся, но в его глазах мелькнуло раздражение. Удар был парирован. - Желания... — продолжил Огай, ловко подхватывая нить. — А что движет вашим желанием стать архитектором, Чуя? Жажда созидания? Или... бегство от чего-то? - И то, и другое, — не смутившись, ответил Чуя. — Архитектура — это застывшая музыка. Она позволяет создавать миры. А что может быть лучше бегства в мир, который ты создал сам? - Он повернулся к Осаму. - Ты, наверное, не понимаешь этого, Осаму, кажется, ближе искусство разрушения. Легкая тень пробежала по лицу Осаму. Он не ожидал такой прямой атаки. - Разрушение — это тоже искусство, — отрезал он, его голос потерял джентльменскую мягкость. — Иногда нужно разрушить старое, чтобы дать дорогу новому. Или просто чтобы посмотреть, как оно горит. Это куда честнее, чем притворяться святым, но при этом с таким жаром отдаваться... мирским удовольствиям. На стол легла тяжелая пауза. Коë замерла, глядя на брата с тревогой. Чуя медленно поставил свой бокал. Его голубые глаза, обычно такие ясные, потемнели и сузились. - Ценитель огня должен быть готов сам сгореть, Осаму, — произнес он тихо, но так, что каждое слово прозвучало звеняще четко. — Иначе его искренность — всего лишь поза. Дешевый трюк для тех, кто сам боится зажечь спичку. Осаму откинулся на спинку стула, его лицо исказила гримаса презрения, но в его позе читалась напряженность. Он скрестил руки на груди, защищаясь. - О, я горю уже давно, Накахара. Изнутри. Просто пламя моего костра слишком яркое для чьих-то невинных глаз. - Или просто дым слишком едок, чтобы скрыть пустоту внутри? — немедленно парировал Чуя. В его тоне впервые прозвучала откровенная, не скрываемая агрессия. - Чуя! — тихо, но строго произнесла Коë. Огай поднял руку, мягко останавливая ее. Он наблюдал за дуэлью с холодным, аналитическим интересом. - Кажется, вы оба обладаете незаурядным талантом находить... болевые точки друг друга, — заметил он, его взгляд скользнул от племянника к Чуе. — Интересно, к чему приведет эта взаимная... стимуляция. Чуя отвел взгляд от Осаму и снова посмотрел на Огая. Его лицо вновь стало маской спокойствия, но в глазах тлели угли только что погасшего гнева. - К росту, Огай. Или к взаимному уничтожению. Время покажет. Он больше не смотрел на Осаму, но напряжение между ними витало в воздухе, осязаемое, как запах озона после грозы. Они не касались друг друга, но их слова оставляли на коже следы, куда более болезненные, чем прикосновения. И Огай, и Коë понимали — они были свидетелями не ссоры, а противостояния двух равных сил, и исход его был предрешен чьим-то тотальным поражением.

***

После короткой, но напряженной паузы Огай плавно вернул беседу в спокойное русло. Он заговорил о новых технологиях в медицине, о перспективах развития своих клиник, искусно направляя разговор в безопасное профессиональное поле. Коë с видимым облегчением поддержала его, погрузившись в обсуждение последних исследований в стоматологии. Осаму откинулся на спинку стула, его поза выражала показное равнодушие, но взгляд, который он бросал на Чую, был тяжелым и сосредоточенным. Он молча слушал, изредка делая глоток виски, и его пальцы медленно вращали бокал. Казалось, он отступил, приняв парированный удар. Чуя, в свою очередь, тоже сохранял внешнее спокойствие. Он вежливо кивал, отвечал на вопросы Огая о своем институте, но его внимание было приковано к Осаму. Он чувствовал его взгляд на себе, как физическое давление. - ..Таким образом, использование стволовых клеток открывает поистине фантастические возможности», — подводил итог Огай, обращаясь в большей степени к Коë. - Искушение сыграть в Бога, — негромко, почти про себя, бросил Осаму. Все взгляды снова устремились к нему. Он улыбнулся, но улыбка была холодной и безжизненной. - Огай создает новые жизни в пробирках, возвращает людям утраченное... А ты, Чуя, — его взгляд стал пронзительным, — ты создаешь новые миры на бумаге. Оба пытаетесь обмануть ход времени, природу, саму смерть. Не находите это... тщеславным? Вопрос повис в воздухе. Коë сжала губы. Огай сохранял невозмутимость, но его пальцы слегка постукивали по столу. Чуя медленно отпил воды, давая себе секунду на размышление. Он понимал, что это не просто колкость. Это была атака на саму суть его выбора, его стремлений. - Любое творчество — это вызов хаосу и тлену, Осаму, — ответил он, и его голос вновь обрел стальную твердость. — Да, это тщеславие. Но это тщеславие, которое оставляет после себя не пепел, а дома, в которых живут люди, и мосты, которые их соединяют. В отличие от тщеславия, которое заключается лишь в том, чтобы наблюдать, как все горит, и делать вид, что тебе нет до этого дела. Он сделал паузу, глядя прямо на Осаму, и его голос понизился, став почти интимным, но оттого еще более опасным. - Скажи, никогда не было страшно, что однажды дым рассеется, и все увидят, что за ним... ровным счетом ничего нет? На этот раз Осаму не нашелся, что ответить. Его лицо на мгновение стало совершенно пустым, маска цинизма треснула, обнажив ту самую пустоту, в которую только что ткнул Чуя. Он резко отодвинул стул. - Вечер был восхитительным, но, кажется, пора. У меня дела, — произнес он глухо, не глядя ни на кого, и, кивнув на прощание Огаю, быстрыми шагами направился к выходу. Коë вздохнула с облегчением. Огай наблюдал за удаляющейся спиной племянника с задумчивым выражением. - Прошу прощения за него - Огай перевел взгляд на Чую. Его лицо было серьезным. — Иногда для того, чтобы увидеть истинную суть человека, нужно столкнуть его с тем, кто не боится дать сдачи. Он помолчал, а затем добавил, обращаясь уже к Чуе: - Вы оказались крепким орешком, молодой человек. Но будьте осторожны. Игра с огнем может быть увлекательной, но редко заканчивается благополучно для обеих сторон. Чуя молча кивнул. Он смотрел на дверь, в которую исчез Осаму, и чувствовал не торжество, а странную, тягучую пустоту. Он выиграл этот раунд. Он заставил Осаму отступить, показал ему его же собственное отражение, и оно оказалось настолько уродливым, что тот не выдержал. Но почему же тогда у него на душе было так тяжело? Он понимал, что это не конец. Это было только начало. И следующая их встреча будет куда более жестокой.

***

Матово-черный автомобиль стоял в тени, в стороне от освещенного подъезда ресторана. Осаму сидел за рулем, его пальцы с такой силой впились в кожаную оплетку руля, что, казалось, вот-вот порвут ее. Дрожь, которую он сдерживал за столом, теперь выплеснулась наружу — мелкая, неконтролируемая, пронизывающая все тело. В ушах стоял оглушительный гул, и сквозь него он снова и снова слышал собственный голос, произносящий ту дурацкую фразу о «делах», и ледяной, как сталь, голос Чуи: «...дым рассеется, и все увидят, что за ним... ровным счетом ничего нет?» - Ничего, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, с силой ударяя ладонью по рулю. — Ничего, ничего, НИЧЕГО! Он чувствовал себя обнаженным. Выпотрошенным. Этот рыжий дьявол с глазами цвета ледниковой воды одним вопросом сорвал с него все покровы, все тщательно выстроенные защиты, под которыми и вправду не было ничего, кроме холодной, зияющей пустоты. Ярость, которую он испытывал, была всепоглощающей. Но хуже ярости было другое чувство — животный, неконтролируемый страх. Страх перед тем, кто увидел его настоящего. И еще хуже — унизительное, противное влечение к этому тому, кто посмел его унизить. Он рывком запустил двигатель. Рев мотора ненадолго заглушил хаос в его голове. Он собирался уже рвануть с места, оставив этого рыжего выродка пылить на тротуаре, как вдруг пассажирская дверь открылась, и в салон ворвалась струя прохладного ночного воздуха. Чуя молча сел на пассажирское сиденье и захлопнул дверь. Сала замкнулась, и вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Он не смотрел на Осаму, уставившись в темное лобовое стекло. Его лицо в свете приборной панели казалось бледным и усталым. Осаму не двигался. Он сидел, глядя прямо перед собой, чувствуя, как ярость внутри него закипает с новой силой от одного его присутствия. - Что? — его голос прозвучал хрипло и резко, словно напильником. — Пришел добить? Насладиться победой? Полюбоваться на то, как твой праведный гнев обратил в бегство жалкого грешника? Чуя медленно повернул голову. Его взгляд был тяжелым и уставшим, без тени торжества. - Я пришел, потому что устал от этой игры, Осаму. - От игры? — Осаму горько рассмеялся. — Это ты только что устроил настоящее шоу! Каждое твое слово было идеально выверенным ударом. Ты прекрасно знал, куда бить. Ты... - Он замолча, снова сжимая руль. - Ты видел. Ты видел, и ты воспользовался этим. - А ты разве нет? — тихо спросил Чуя. — Все эти недели? Все твои насмешки, твои взгляды, твои сообщения? Ты пытался разглядеть во мне трещины. Ты хотел сломать меня, чтобы доказать, что я не лучше тебя. Чтобы не чувствовать себя одним в своей грязи. - И что? — Осаму резко повернулся к нему, его глаза горели в полумраке. — Получилось? Ты теперь чувствуешь себя грязным? Таким же испорченным, как я? Поздравляю, добро пожаловать в клуб! - Нет, — Чуя покачал головой, и в его голосе прозвучала неожиданная жалость, от которой Осаму стало физически плохо. — Я не чувствую себя грязным. Я чувствую... пустоту. Такую же, как у тебя. Только моя — от того, что я потратил столько сил на борьбу с призраком. А твоя... твоя была всегда. Осаму отшатнулся, словно от удара. Он снова услышал тот самый вопрос. Пустота. - Молчи, — прошипел он. — Ты ничего не понимаешь. Ты со своей верой в Бога и в светлое будущее... Ты даже не представляешь, каково это — видеть мир таким, какой он есть. Гнилым, лживым, бессмысленным! - А ты разве не часть этого мира? — голос Чуи оставался спокойным, но в нем появилась стальная твердость. — Ты не борешься с его гнилостью. Ты просто плывешь в ней, делая вид, что тебе нравится запах. Это не сила, Осаму. Это слабость. Самая настоящая трусость. Ярость, смешанная с отчаянием, накатила новой волной. Осаму рванулся к нему, вцепившись пальцами в воротник его рубашки, притягивая его лицо к своему. - Ты хочешь увидеть труса? — его дыхание было горячим и прерывистым. — Хочешь увидеть, на что способна эта "гниль"? Я могу показать. Я могу сделать с тобой такое, после чего ты забудешь и про своего Бога, и про свою праведность! Чуя не сопротивлялся. Он смотрел ему в глаза с таким пониманием и такой усталой печалью, что Осаму снова захотелось его ударить. - Ты уже показал, — тихо сказал Чуя. — В том клубе. И знаешь что? Это не сделало меня грязнее. Это только показало мне, насколько ты одинок. Ты пытаешься заполнить свою пустоту чужими эмоциями, чужими страданиями. Но это не работает, правда? Она только становится больше. Пальцы Осаму разжались. Он откинулся на свое сиденье, чувствуя, как из него уходят все силы. Он был побежден. Не силой, не гневом, а этой чертовой, пронзительной ясностью. Чуя не пытался его спасать или переубеждать. Он просто констатировал факт. И этот факт был ужаснее любой физической расправы. - Убирайся, — прохрипел Осаму, закрывая глаза. — Просто... убирайся из моей машины. Он ждал, что услышит щелчок двери. Вместо этого он почувствовал легкое движение рядом. И затем — тепло. Сначала неуверенное, а потом все более настойчивое. Руки Чуи обняли его. Нежно, но крепко. Одна рука легла на его спину, другая — на затылок, мягко прижимая его к своему плечу. Осаму замер. Все его тело напряглось, готовое оттолкнуть, ударить, защититься. Но что-то внутри, какая-то измученная, израненная часть его души, сдалась. Дрожь, которую он не мог остановить, стала только сильнее. Он стиснул зубы, пытаясь сдержать ее, но тщетно. - Отпусти, — прошептал он, но в его голосе не было сил для сопротивления. — Не надо... этой жалости. - Это не жалость, — тихо сказал Чуя, его губы почти касались уха Осаму. Его дыхание было теплым и ровным. — Это... перемирие. Осаму не ответил. Он просто сидел, застыв в этом объятии, чувствуя, как ледяная скорлупа внутри него понемногу дает трещины. Он уткнулся лицом в мягкую ткань пиджака Чуи, вдыхая его запах — клубника и кокос от шампуня, смешанные с легким ароматом дорогого мыла и чего-то неуловимого, что было просто... Чуей. Это был запах жизни. Той самой жизни, которую он так презирал и от которой так отчаянно бежал. Он не плакал. Слез не было. Они высохли много лет назад. Но внутри что-то сжималось и болело с новой, незнакомой силой. Это было больно. Невыносимо больно. И в то же время... это было первое за долгое время настоящее чувство. - Ненавижу тебя, — пробормотал он в его плечо, и в этих словах не было ни капли злобы, лишь бесконечная усталость и признание поражения. - Я знаю, — просто ответил Чуя, не отпуская его. — И мне все равно, ведь мы знаем, это только одна сторона правды. Они сидели так в темноте, в тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием и гулом мотора. Два заклятых врага, нашедших на ночь пристанище в объятиях друг друга. Не для страсти, не для утешения, а просто потому, что больше нести этот груз в одиночку было невыносимо. И за стеклом автомобиля ночная Москва сияла равнодушными огнями, не подозревая, что в ее сердце только что было заключено хрупкое, отчаянное перемирие, которое с рассветом могло рассыпаться в прах.

***

Элегантный кабинет для переговоров в глубине ресторана был надежно звукоизолирован. За массивным дубовым столом, пригубив выдержанный виски, сидел Огай. Его лицо, обычно являвшее собой маску полного самообладания, сейчас выдавало легкое, но заметное раздражение. Коë, сидевшая напротив, нервно проводила пальцем по краю хрустального бокала с водой. Романтическая атмосфера ужина испарилась без следа, сменившись гнетущей деловой серьезностью. - Итак, — начал Огай, отставляя бокал. Его голос был ровным, но в нем появилась стальная твердость, не терпящая возражений. — «Крысы» в порту оказались на удивление проворны. Весь груз «красного сахара» исчез. Полмиллиона долларов растворились в воздухе вместе с нашим доверенным лицом». Коë вздрогнула, ее пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. - Весь? Но... как? Контроль был на всех этапах. Это невозможно. - Возможно, — холодно парировал Огай. — Более того, это случилось. И это не случайность. Кто-то действует на нашей территории. Кто-то новый. Они аккуратны, профессиональны и... наглы. Они не оставляют следов, только насмешку. Он достал из внутреннего кармана пиджака сигару, неспешно обрезал кончик, но не закуривал, лишь поворачивал ее в пальцах. - Это не мелкие воришки. Это заявка на войну. И они бьют точно в самые уязвимые точки. Потеря груза — это не только деньги. Это удар по репутации. Наши партнеры начинают нервничать. А нервные партнеры... склонны к необдуманным поступкам. Коë сглотнула, пытаясь осознать масштаб катастрофы. - Что мы будем делать? Нужно усилить охрану на остальных складах, проверить всех... - Это уже сделано, — оборвал ее Огай. — Но это не решает главной проблемы. Нам нужна информация. Кто стоит за этим? Их мотивы? Их следующая цель. Пока мы слепы, мы уязвимы. Он наконец прикурил сигару, выпустив облако густого, ароматного дыма. Его взгляд стал тяжелым и пронзительным. - И есть еще один вопрос, который меня беспокоит куда больше, чем этот груз.Он помолчал, давая ей понять всю серьезность своих слов. «Осаму». Коë напряглась еще сильнее. - Он... он причастен? - Прямо? Нет. Слишком топорно. Но его последнее поведение... его непредсказуемость, эта деструктивная одержимость твоим братом... — Огай покачал головой. — Он становится слабым звеном. Ненадежным. В нашем деле это смертельный приговор. Не только для него. Для всех нас. Он отпил виски, его взгляд стал отстраненным, стратегическим. - Раньше его выходки были контролируемы. Сейчас... он стал... И эта новая организация, кто бы за ней ни стоял, наверняка уже обратила на него внимание. Он — брешь в нашей обороне. И через него могут ударить не только по бизнесу. Он посмотрел на Коë, и в его глазах не было ни капли тепла, только холодная оценка рисков. - Твой брат, сам того не ведая, оказался в эпицентре этого урагана. Осаму втянул его в свою орбиту. И если мы не возьмем ситуацию под контроль, Чуя может стать разменной монетой. Или тем, кого используют, чтобы надавить на Осаму, а через него — и на нас. Коë побледнела. Все ее деловое спокойствие испарилось, уступив место сестринскому страху. - Мы должны его отослать! Вернуть домой, к родителям! Пока не поздно! Огай усмехнулся, но в его усмешке не было ни капли веселья. - И думаешь, он послушается? Тот мальчик, что только что смотрел мне в глаза без тени страха? Нет. Он уже не тот испуганный подросток, что приехал из своего захолустья. Осаму его изменил. Разбудил в нем того, кто сам рвется в бой. Отослать его теперь — все равно что пытаться затолкать джинна обратно в бутылку. Он потушил сигару с необычной для него резкостью. - Нет. Мы не можем его отослать. Но мы должны его защитить. И... понаблюдать. Возможно, его связь с Осаму — это не только угроза. Возможно, это ключ. Потому что если кто-то и сможет вывести Осаму из строя или, наоборот, заставить его собраться, так это твой брат. Он тяжело вздохнул. - Мы играем в очень опасную игру, Коë. И твой Чуя только что стал одной из главных фигур на доске. Нам нужно решить, как его использовать, пока противник не сделал это за нас». Они сидели в тишине, каждый погруженный в свои мрачные мысли. Роскошный ресторан за стеной казался теперь лишь декорацией, за которой скрывалась реальная, жестокая война, куда только что вступил самый неопытный из их солдат. И цена проигрыша в этой войне была куда выше, чем потеря партии наркотиков.

***

Солнечный свет заливал аудиторию, пылинки танцевали в его лучах. Профессор бубнил что-то о классических ордерах, но Чуя почти не слышал. Прошедшая ночь — тихая, полная невысказанного напряжения, молчаливое соглашение — висела в его сознании тяжелым грузом. Он провел ее в раздумьях о том, кем он является на самом деле. Накахара Чуя — замечательный, заботливый, верующий сын, брат, друг. В будущем закончит архитектурный, вернется в свой посёлок, женится на дочке уважаемого человека.

Но, блядь, это не то...

Накахара Чуя был человеком, который любил кататься по ночной Москве, любил выпивать, гулять с друзьями, материться и язвить. И... и любивший контакт с Осаму. Как бы тяжело это ни было признать, Чуя нуждался в нем, как художник в своей музе. Но и сама муза не желала открываться художнику. Она могла одарить его всем, что у нее было, но открыть ему свою душу — никогда. Это ломало Чую. Осаму менял его, открывал в нем то, чего Чуя в себе не видел, но сам никогда не позволял даже прикоснуться к своей собственной душе. Звонок прозвенел, как избавление. Чуя собрал вещи и вышел в шумный коридор, где его уже ждали Ацуши с несколькими ватманами в руках и Рюноскэ, держащий папку приличных размеров. — Ты выглядишь уставшим, всё в порядке? — взволнованно поинтересовался Ацуши. Чуя натянуто улыбнулся, поправляя ремень рюкзака на плече. — Да, просто не выспался. Давай, помогу. — Взяв несколько ватманов, они направились в столовую. — Не выспался, как обычно, — хмыкнул Рюноскэ, поправляя очки. — Ну, мы тебя взбодрим. Орлов нас буквально затопил заданиями. Один пропуск — и всё, отработок будет больше, чем у медиков. — Вы ему справку не принесли? Он же не кажется таким строгим. — В том-то и дело, принесли, — опечаленно вздохнул Ацуши. — Он сказал, эти справки вообще не воспринимает — наша медсестра за пятьсот рублей любую чушь напишет. Чуя расслабился в их компании. Обыденность, простой бытовой треп — это был глоток свежего воздуха после удушающей атмосферы последних дней. Среди голов однокурсников его взгляд выхватил знакомую фигуру в конце коридора. Возле двери с табличкой «Кафедра начертательной геометрии», в стороне от основного потока, стояли двое.

Осаму.

Он был в своем обычном черном — на этот раз тонкий свитер и джинсы. Но даже черный цвет не скрывал его, а, наоборот, делал еще привлекательнее. Он стоял, скрестив руки, с привычной небрежностью, но его поза была напряженной, а выражение лица — сосредоточенным, без обычной насмешливой маски. Осаму разговаривал с Фёдором. С тем самым Достоевским, с которым Чуя сидел в клубе и про которого отпустил свою нелепую шутку. Фёдор, высокий и бледный, в своем неизменном длинном пальто, выглядел чужеродно в этой яркой, полной красок учебной обстановке. Он слушал Осаму, изредка кивая, его взгляд оставался тяжелым и пронизывающим даже на таком расстоянии. — ...Ну, я им говорю, лучше бы они эти деньги в ремонт туалетов вложили, чем в новые проекторы... Чуя? Ты меня слушаешь? Накахара моргнул, отрывая взгляд от двух фигур в конце коридора. Рюноскэ смотрел на него с недоумением. — А? Да-да! Ремонт туалетов, будет? — пробормотал Чуя, чувствуя, как учащается пульс. Ацуши, молча наблюдавший за ним, тоже бросил взгляд в ту сторону, и его брови чуть приподнялись. — Фёдор? Что он тут делает? — Ацуши скривился. Рюноскэ тоже одарил двоих оценивающим взглядом. — И что они забыли тут? Ищут вдохновение в чертежах канализационных систем? Чуя удивленно взглянул на Ацуши. — Вы знакомы с Достоевским? - Ацуши кивнул. — Мы учились в одном классе. Его сюда не приняли — не хватило баллов. Иногда он приходит встретиться с Осаму. Чуя не ответил. Он снова посмотрел на них. В этот момент Осаму поднял голову, и его взгляд, даже через всю толпу, встретился с взглядом Чуи. На его лице не было ни удивления, ни смущения. Лишь короткая, едва заметная вспышка — предупреждения? Признания? Фёдор проследил за взглядом Осаму. Его взгляд был пугающе темным. В этой пустоте было что-то зловещее. Он что-то сказал Осаму, и тот коротко кивнул. Чуя почувствовал, как по телу разливается знакомое напряжение. Он попытался отвести взгляд, сделать вид, что не замечает их, но это было бесполезно. Рюноскэ, шедший впереди, первым их заметил. Его бойкая болтовня резко оборвалась. Он замедлил шаг, и его обычное насмешливое выражение сменилось настороженностью. — Ну, надо же, — тихо выдохнул он, — сборник анекдотов на месте преступления. Ацуши, шедший сбоку, тоже остановился. Его взгляд, скользнув по Осаму, надолго задержался на Фёдоре. На его лице мелькнуло не удивление, а скорее... узнавание, смешанное с легкой брезгливостью. — Достоевский, — произнес Ацуши ровным голосом. — Давно не виделись. Фёдор медленно повернул голову. Его темные, бездонные глаза скользнули по Ацуши, затем по Рюноскэ и, наконец, остановились на Чуе. На его тонких губах появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Накадзима. Акутагава, — кивнул он, и его тихий голос, казалось, вырезал тишину из общего гула. — Мир тесен. Хотя, зная ваше... прилежание, встреча в храме науки не должна быть сюрпризом. Рюноскэ фыркнул. — А тебя-то что сюда занесло, Достоевский? Консультируешь архитекторов по поводу оптимальной формы склепа? Осаму, до этого момента молча наблюдавший, издал короткий, беззвучный смешок. Его взгляд встретился с взглядом Чуи — быстрым, оценивающим. В нем читалось не раздражение от помехи, а некое странное удовлетворение от происходящего. — Фёдор оказывает неоценимую помощь в одном... исследовательском проекте, — мягко вступил Осаму, его слова повисли в воздухе, полные невысказанного смысла. — Архитектура, как выяснилось, имеет точки соприкосновения с философией. Особенно когда речь идет о фундаментах. Фёдор медленно кивнул, его взгляд все еще был прикован к Чуе. — Фундаменты имеют свойство рушиться, если в их основе лежит ложь или самообман. Наблюдение за этим процессом... всегда поучительно. Чуя стоял, чувствуя себя лишним в этом обмене колкостями, который был явно не первым в их истории. Но при этом он был центром. Осаму наблюдал за ним с хищным интересом, Фёдор — с холодным, аналитическим любопытством, а его друзья — с защитной настороженностью. — Нам пора, — резко сказал Рюноскэ, хватая Чую за локоть. — А ты, Достоевский, не вешай тут нос, а то еще кто-нибудь на твою философию купится и с крыши спрыгнет. Они двинулись дальше, проходя мимо. Осаму не сказал больше ни слова, лишь проводил их задумчивым взглядом. Но когда Чуя поравнялся с ним, пальцы Осаму едва заметно дрогнули, словно он сдержал порыв что-то схватить. Фёдор же, прежде чем они скрылись за поворотом, тихо, но четко произнес им вслед, и было непонятно, кому именно адресованы слова. — Бегите. Пока можете. Некоторые лабиринты созданы не для того, чтобы найти из них выход. Чуя обернулся, но они уже остались позади — две темные, недвижимые фигуры в бурлящем потоке студентов. Ледяной комок страха и чего-то еще, похожего на предвкушение, сжимался у него в груди. Теперь он понимал: Фёдор — не просто призрак из странного прошлого Осаму. Он был частью чего-то большего. Его появление здесь и его странная, давняя связь с Ацуши и Рюноскэ были не случайностью. Это были нити. Нити одной паутины. И Чуя, сам того не желая, все глубже запутывался в ней.