You're pushing me to sin

Знакомое огромное пространство лофта встретило их запахом овсяного печенья, тяжёлого парфюма и свежей мяты. Окна были распахнуты настежь, в комнате царил полумрак, и лёгкие шторы медленно колыхались от ночного ветерка. Чуя вошёл первым, отставил свой рюкзак к ножке массивной кровати и сел на край, сложив руки на коленях. Осаму, закрыв дверь на ключ, повесил свою кожаную куртку на вешалку и направился к кровати, по пути снимая облегающую водолазку. Под тканью обнажились тугие ряды белых бинтов, скрывавшие его торс. — Ты голоден? — спросил Осаму. Чуя поднял на него голову. Его глаза были неестественно широко раскрыты, а на бледных щеках проступил лёгкий румянец. — Если честно, немного. — Я приготовил лагман. С домашней лапшой. Будешь? — Ты ещё спрашиваешь, Дазай. Осаму усмехнулся уголком рта, прошёл к холодильнику и вытащил оттуда небольшую эмалированную кастрюлю. Чуя взял свой рюкзак. — Я переоденусь, — сказал он и, скрываясь в ванной, тяжело вздохнул, захлопнув дверь. Он посмотрел в зеркало на своё уставшее отражение. Сменив уличную одежду на мягкую серую футболку и свободные шорты, Накахара распустил резинку, и рыжие локоны рассыпались по его плечам. Почесав голову, он аккуратно повесил вещи на крючок. Аромат супа, доносившийся из-за двери, заставил его желудок предательски и громко урчать. Он вышел. Осаму выглядел так... непривычно. Свободно. Будто обычный парень, занятый домашними хлопотами, а не тот демонический манипулятор, что всего час назад учил его водить машину на грани жизни и смерти. Осаму нарезал хлеб, пока суп грелся на плите. Накахара молча опустился на барный стул. Осаму бросил на него быстрый взгляд и продолжил рубить зелень. — Может, мне чем-то помочь? — Не стоит. Ты мой гость. А я... люблю готовить в одиночестве. — Честно, не ожидал, что ты так хорошо ладишь с плитой. Осаму лишь хмыкнул в ответ. Он достал две глубокие пиалы, разлил по ним ароматный лагман и щедро посыпал сверху свежей зеленью. — Приятного аппетита, Чуя. — Приятного, Осаму. Чуя отломил кусок ржаного хлеба, обмакнул его в суп и, откусив, невольно тихо заскулил от удовольствия. — Ммм... Это невероятно вкусно. Тебе не в официанты, а в шеф-повара надо. — Меня учил готовить тот самый повар из ресторана, — пояснил Осаму, слабо улыбнувшись. — Старый знакомый. Когда я подрабатывал на кухне, он рассказывал мне о сочетании продуктов, показывал рецепты на практике... Чуя замер, ложка застыла на полпути ко рту. Эта улыбка... она была искренней. Не наигранной, не язвительной. Слабой, но непринуждённой, и оттого казавшейся Чуя не нашёл, что ответить. Слова Осаму висели в воздухе — тяжёлые, откровенные, неприкрытые его обычными ядовитыми шутками. Его пальцы по-прежнему медленно перебирали каштановые пряди Осаму, будто боялись, что любая резкость может разбить хрупкую оболочку этой странной искренности.

***

Чуя сидел, уткнувшись в телефон, и вёл беззаботную переписку с Коё. Он отправил ей фотографию макета, сделанную ещё в обеденное время, тщательно обрезав и обработав снимок, чтобы ни одна деталь не выдала обман. Убрав телефон на прикроватную тумбочку, он облокотился на подушки. Быть сытым и довольным в этой странной обстановке было почти сюрреалистично. Вымыть посуду после ужина оказалось целой битвой — Осаму с упрямством, достойным лучшего применения, отстаивал своё право на кухонное единоличие. Вообще, лофт поражал своим порядком. Вопреки образу хозяина, здесь царила почти стерильная чистота, каждая вещь лежала на своём месте, и даже пыль, казалось, боялась нарушить этот идеальный хаос. Осаму подошёл к кровати и рухнул на неё с тихим, уставшим стоном. —Я устал... — проскрипел он, зарывшись лицом в одеяло. Чуя усмехнулся и похлопал его по спине через ткань футболки. В ответ Осаму резко поднял голову. Его глаза, только что мутные от усталости, внезапно загорелись лихорадочным, знакомым Чуе блеском. Парень инстинктивно отодвинулся, но спина уперлась в стену. Осаму приближался к нему, двигаясь плавно и бесшумно, как дикий кот, в каждом движении которого читалась скрытая угроза. Наконец, он всей тяжестью рухнул на живот Чуе, заставив того ахнуть и впасть в моментальный ступор. Не зная, как реагировать, Чуя осторожно, почти робко, начал гладить Осаму по голове, запуская пальцы в его каштановые пряди. — Я... хотел спросить кое о чём. Давно, — тихо начал Чуя. Осаму повернул голову,отчего волосы свалились ему на лоб, а взгляд стал пристальным и изучающим. —Что, Чуя? Я так тебя заинтересовал? —Да. Ты. Меня интересуешь ты, — проговорил парень, продолжая водить рукой по его затылку. —Хм. Ну, спрашивай, — Осаму пожал плечами с показным безразличием, но в его позе читалась лёгкая напряжённость. — Почему... почему ты носишь эти бинты? — выдохнул Чуя, боясь спугнуть хрупкое доверие. Осаму замер на секунду, затем его тело обмякло. —Это... моя коллекция неудач, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал непривычно глухо, без привычной насмешки. — Каждая попытка покинуть этот скучный мир оставляла свой след. Я помню историю каждого шрама. Помню, как тупил лезвие, как затягивалась кожа... Они напоминают мне, что я всё ещё здесь. Чуя ничего не сказал. Его пальцы сами потянулись к шее Осаму, скользнув по шершавой ткани бинтов, чувствуя под ней неровности старых ран. —Тебе не тяжело? Может, стоит... снять их? — осторожно предложил он. Осаму медленно покачал головой, не поднимая её. —Нет. Они — часть меня. Как твоё упрямство или твои рыжие волосы. Без них я был бы... неполным. В комнате повисла пауза, наполненная лишь их дыханием. —А почему ты работал в ресторане у дяди? — снова нарушил тишину Чуя. — Со стороны это выглядит... странно. Для тебя. Осаму коротко рассмеялся, но в смехе не было веселья. —Чуя, вся моя жизнь — это балансирование на грани чужой воли. Деньги Мори — это не подарок, это удавка. Каждый иен от него — это очередная ниточка, за которую он может дёрнуть. А я... — он запнулся, подбирая слова, — я ненавижу быть марионеткой. Работа официантом, эти дурацкие заказы, чаевые... это была моя маленькая иллюзия независимости. Платёж за свободу, которую я мог себе позволить. Глупо, да? — Нет, — тихо ответил Чуя. Его рука всё так же медленно гладила голову Осаму. — Это... достойно. По-своему. В его голосе не было ни жалости, ни осуждения. Только понимание. И в тишине лофта, в этом неловком прикосновении, рождалось что-то новое — хрупкое и опасное, как сам их союз. Слова Осаму висели в воздухе — тяжёлые, откровенные, неприкрытые его обычными ядовитыми шутками. Его пальцы по-прежнему медленно перебирали каштановые пряди Осаму, будто боялись, что любая резкость может разбить хрупкую оболочку этой странной искренности. — А ты? — неожиданно нарушил молчание Осаму, его голос прозвучал приглушённо, так как его лицо было по-прежнему повёрнуто к животу Чуи. — Почему ты не сбежал? В тот первый раз... и сегодня. Ты мог просто развернуться и уйти. Чуя замер. Это был вопрос, который он и сам себе задавал бесчисленное количество раз. —Я... не знаю, — честно признался он, глядя в потолок. — Наверное... потому что ты не притворяешься. Со всеми остальными я всегда знаю, чего от них ждать. Коё будет заботиться, Ацуши — поддерживать, Рюноскэ — подозревать. А ты... — он замолча, подбирая слова. — Ты как ураган. Непредсказуемый, опасный и... откровенный в своей разрушительности. И в этой откровенности есть какая-то дьявольская честность. Осаму тихо фыркнул, но не стал опровергать. —Скучно быть предсказуемым, маленький шторм. Предсказуемость — это смерть. А я, как ты уже понял, до сих пор жив. К сожалению. Его рука, лежавшая до этого без движения, вдруг поднялась и легла поверх руки Чуи на своей голове, прижимая её с неожиданной силой. —Ты боишься меня? — снова прозвучал тот же вопрос, но на этот раз в нём не было насмешки. Был лишь холодный, безразличный интерес. Чуя закрыл глаза, чувствуя тепло его кожи под своими пальцами. —Да, — прошептал он. — Всегда. — Это разумно, — так же тихо ответил Осаму. — Бояться — разумно. А то, что ты всё ещё здесь... это уже глупо. Опасно глупо. Он перевернулся на спину, и его глаза встретились с глазами Чуи. В них не было ни насмешки, ни игры — лишь глубокая, бездонная усталость и то самое откровение, которое пугало больше любой угрозы. —Когда-нибудь это тебя убьёт, Чуя, — констатировал он с ледяной простотой. Сердце Чуи сжалось. Он видел в этом взгляде не предупреждение, а обещание. И всё же, он не отдернул руку. —Может быть, — так же тихо согласился он. — Но, кажется, меня уже давно ничего не пугает так сильно, как возвращение к той жизни, где всё предсказуемо и безопасно. На губах Осаму дрогнула тень улыбки — не язвительной, а какой-то... признательной. —Тогда добро пожаловать в ад, маленький шторм. Здесь, по крайней мере, не скучно. Он не стал ничего добавлять. Не стало ни резких движений, ни ядовитых намёков. Он просто лёг рядом, уставившись в потолок, его рука всё ещё лежала на руке Чуи, и в этой молчаливой близости было что-то более интимное, чем любая страсть. Они лежали так в тишине, два одиноких шторма, застигнутые одним и тем же затишьем, каждый на краю своей пропасти, и впервые за долгое время ни один из них не хотел быть где-либо ещё.

***

Тишина в лофте стала густой и тяжёлой, нарушаемая лишь ровным дыханием Осаму. Он заснул неожиданно быстро, его тело окончательно расслабилось, став удивительно тяжёлым на руке Чуи. Такая уязвимость со стороны Дазая была одновременно пугающей и завораживающей. Сердце Чуи бешено колотилось, пока он лежал неподвижно, прислушиваясь к этому дыханию. Иррациональное, опасное желание зрело в нём, нарастая с каждой секундой. Тот кусочек правды, который Осаму ему приоткрыл, был лишь намёком, а ему вдруг захотелось увидеть всё. Весь тот ад, что его партнёр носил на себе. Осторожно, с замиранием сердца, он приподнялся на локте. Осаму не шелохнулся. Медленно, будто разминируя бомбу, Чуя протянул руку к его шее. Его пальцы дрожали, когда он нащупал край белого бинта. Он потянул за него, медленно разматывая тугой виток. Холодный ночной воздух коснулся обнажённой кожи, и в тот же миг тело под ним вздрогнуло, как от удара током. Всё произошло за долю секунды. Сон как рукой сняло. Осаму проснулся с рычащим звуком, полным чистой, животной ярости. Его глаза, широко раскрытые, были пусты и дики. Он резко, с нечеловеческой силой, перевернул Чую, вдавливая его в матрас, его руки, как стальные клещи, впились в запястья парня, прижимая их к кровати. Всё его тело напряглось, готовое к насилию. — Что ты сделал? — его голос был низким, хриплым и совершенно чужим. В нём не осталось ни намёка на привычную игру или насмешку. Это был голос загнанного зверя, застигнутого в момент своей главной слабости. Чуя не сопротивлялся. Он не пытался вырваться. Его собственное дыхание сбилось, но в его глазах, пристально смотрящих на Осаму, не было страха. Был лишь шок от этой реакции и... понимание. — Я хотел увидеть, — тихо, но чётко проговорил он, не отводя взгляда. — Всё. Не только то, что ты показываешь. — Ты не имеешь права — Осаму пригнул его ещё сильнее, его лицо исказила гримаса гнева и боли. — Никто не имеет права — Я имею, — возразил Чуя, и его голос внезапно приобрёл твёрдость. — Потому что я здесь. Потому что я не ушёл. И не уйду. Покажи мне. Всю свою тьму, все свои шрамы. Я приму всё. Их взгляды боролись в полумраке — один, полный дикой, незащищённой ярости, другой — непоколебимого, пусть и безрассудного, принятия. И что-то в глазах Осаму дрогнуло. Ярость стала уступать место чему-то другому — шоку, недоверию, а затем странной, почти болезненной надежде. Его хватка на запястьях Чуи ослабла, но он не отпустил их. Медленно, не отрывая от него взгляда, Осаму приподнялся. Его движения были резкими, почти механическими. Он схватил край своей футболки и с силой стянул её через голову, отшвырнув в угол. Затем его пальцы потянулись к бинтам на торсе. Он рвал их, а не разматывал, срывая с себя последние слои защиты. Белая ткань падала на простыни, обнажая то, что было скрыто. Кожа под ними была лоскутным полотном из боли. Старые, побелевшие шрамы от порезов причудливыми узорами пересекали рёбра и предплечья. Глубокие следы от ожогов, похожие на кратеры, уродовали плечо и бок. Чуя замер, его дыхание перехватило. Это была не абстрактная «история», это была физическая летопись отчаяния, выжженная на плоти. Осаму сидел неподвижно, его грудь тяжело вздымалась, а взгляд, тяжёлый и выжидающий, был прикован к лицу Чуи, выискивая в нём малейшие признаки отвращения, страха или жалости. И Чуя поднял руку. Медленно, давая тому время отпрянуть. Но Осаму застыл, как вкопанный. Пальцы Чуи коснулись его кожи. Сначала легонько, кончиками, скользнув по длинному, грубому шраму на рёбрах. Затем ладонь легла на старый ожог на плече, чувствуя неровную, бугристую текстуру. — Ты видишь? — прошипел Осаму, и его голос снова сорвался. — Видишь, что я такое? Чуя покачал головой, его пальцы продолжали своё немое исследование, будто стирая боль, запечатлённую в этих шрамах. —Нет, — прошептал он. — Я вижу... что твой недостаток снаружи. А мой... — он поднял на Осаму свои широко открытые, серьёзные глаза, — мой недостаток внутри. Эта пустота, которую я пытался заполнить верой, послушанием... а теперь заполняю тобой. Разве мы не дополняем друг друга? Две половинки одного целого урода. Наступила секунда оглушительной тишины. А затем Осаму рассмеялся. Это был не его обычный, язвительный смех, а какой-то сломанный, хриплый, почти истеричный звук, в котором смешались боль, неверие и освобождение. — Чёрт возьми, Чуя... — выдохнул он, и его руки снова поднялись, но на этот раз не для того, чтобы удерживать, а чтобы вцепиться в рыжие волосы парня. — Чёрт возьми... И он поцеловал его. Жадно, отчаянно, с голодом, который копился годами. Это был не поцелуй соблазнения, это было падение, и Чуя принял его, отвечая с той же яростной самоотдачей, впитывая его боль, его гнев, его уродство, как свою собственную исцеляющую силу. Их тела сплелись в порывистом, почти яростном танце. Не было нежности, лишь какая-то первобытная, отчаянная потребность доказать друг другу своё существование, свою нужду, своё принятие. Каждое прикосновение было ответом на немой вопрос, каждый стон — признанием. Осаму водил пальцами по шрамам на спине Чуи, оставшимся от детских наказаний, словно читая его собственную историю боли, а Чуя в ответ прижимался губами к самым уродливым ожогам на его теле, превращая их в места поклонения. Это было не просто занятие любовью. Это было сражение и исцеление, разрушение и созидание, два сломанных существа, нашедших в разрушении друг друга единственно возможную форму целостности. И когда наконец волна схлынула, оставив их в изнеможении, тяжёлое дыхание смешалось в темноте, они лежали, сплетённые конечностями, их кожа липкая от пота и слёз, которые никто из них не признал бы. Никаких слов больше не было нужно. Всё было сказано. Всё было принято. И впервые, возможно, за всю свою жизнь, Осаму Дазай заснул без бинтов, обнажённый во всех смыслах этого слова, прижавшись к тому, кто видел его настоящим, и не отвернулся.

***

Тишина, наступившая после бури, была иной — густой, насыщенной, почти осязаемой. Она не давила, а обволакивала, как тёплое одеяло. Тела их были тяжелы и расслаблены, конечности спутаны в немом вопросе и таком же немом ответе. Чуя лежал на спине, рука его всё так же была прижата к оголённой груди Осаму, ладонь чувствовала под собой неровный рельеф шрамов, ритмично поднимающийся и опускающийся в такт дыханию. Осаму лежал, пригревшись головой на его плече, и его сон был иным — не тем бегством от реальности, что было раньше, а глубоким, истощённым покоем. Без бинтов, без масок, без защитных слоёв. Он был обнажён душой и телом, и в этой обнажённости была хрупкая, невероятная красота. Чуя не спал. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя вес головы Осаму на своём плече, тепло его кожи под своей ладонью. Его мысли, обычно такие хаотичные и тревожные, сейчас были тихими и ясными. Не было сожалений, не было страха. Было лишь странное, всепоглощающее чувство правильности. Такого, каким оно должно было быть. Две половинки одного целого урода. Его слова висели в воздухе, и он чувствовал их истину каждой клеткой. Он осторожно, чтобы не разбудить, повернул голову и стал разглядывать лицо Осаму. При луне, пробивавшейся сквозь шторы, оно казалось почти неземным — резкие черты смягчились, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Ни тени насмешки или цинизма. Просто лицо. Юное, уставшее, измученное и невероятно прекрасное в своём покое. Чуя медленно, почти не дыша, поднял свободную руку и кончиками пальцев коснулся виска Осаму, провёл по линии брови, по щеке. Кожа была горячей. Он боялся разбудить его, боялся разрушить этот миг, но не мог остановиться. Ему нужно было запечатлеть это ощущение — ощущение того, что этому человеку, такому сильному и такому сломанному, можно доверять в его слабости. Осаму шевельнулся во сне, его губы чуть дрогнули, и он неосознанно прижался щекой к его ладони, как кот, ищущий ласки. В груди Чуи что-то ёкнуло — теплое и острое одновременно. «Ты видишь? Видишь, что я такое?» — эхом отозвался в памяти его срывающийся голос. «Да, — мысленно ответил ему Чуя, водя пальцами по его волосам. — Я вижу. И ты — моё». Он закрыл глаза, погружаясь в это новое, пугающее и абсолютное чувство принадлежности. Снаружи начинался рассвет, и первые робкие лучи солнца окрашивали горизонт в перламутровые тона. Где-то там был его старый мир — мир Коё, института, правильных поступков и предсказуемого будущего. Но здесь, в этой постели, с этим человеком, чьи шрамы он теперь знал на ощупь, был его настоящий, неправильный, единственно верный мир. И когда солнце окончательно поднялось, заливая лофт золотистым светом и освещая следы их страсти и слёз на простынях, Чуя наконец позволил себе уснуть. Его рука так и осталась лежать на груди Осаму, прикрывая своим теплом старые раны, а на его губах играла чуть заметная, почти невесомая улыбка. Впервые за долгие годы он чувствовал себя не просто Чуей. Он чувствовал себя целым.