You're pushing me to sin

Солнечный свет, теперь уже полновластный хозяин лофта, заливал всё вокруг, делая комнату неузнаваемой после ночного полумрака. Пылинки танцевали в золотых лучах, падая на спящего Осаму. Чуя осторожно, чтобы не разбудить его, высвободился из объятий и встал с кровати. Он был только в своих просторных шортах и серой футболке. Его тело приятно ныло, напоминая о прошедшей ночи, а на душе было странно спокойно. Он подошёл к окну и на секунду задержал взгляд на своём отражении в стекле — растрёпанные рыжие волосы, синяки под глазами, но в самом взгляде появилась какая-то новая, твёрдая определённость. Повернувшись, он увидел на полу бинты. Без них Осаму, спящий на боку в одних чёрных боксерах, казался моложе и беззащитнее. Шрамы на его спине и торсе были частью него, и Чуя больше не видел в них чего-то чужеродного. Тихими шагами он направился на кухню. Чувство голода давало о себе знать, а ещё — желание сделать что-то простое и нормальное. Что-то, что стало бы мостом между бурной ночью и наступающим днём. Он нашёл яйца, хлеб, сыр. Движения его были медленными, будто он боялся нарушить хрупкое затишье. Когда на сковороде зашипело масло, а по лофту поплыл аромат жареного хлеба с яйцей, Чуя услышал шаги. Он обернулся. Осаму стоял на пороге кухни, всё ещё в одних боксерах, но уже бодрствующий. Его волосы были всклокочены, а глаза, хоть и прищуренные от света, снова стали внимательными и слегка насмешливыми, но эта насмешка уже не резала, а скорее согревала. — Хозяйничаешь? — голос Осаму был хриплым от сна. Чуя почувствовал лёгкую неловкость. —Извини. Не спросил. Просто... захотелось. Осаму молча подошёл к кофемашине, включил её и, облокотившись о стойку, наблюдал, как Чуя ловко переворачивает яичницу. —Никто не запрещал, — наконец произнёс он. — Мне даже нравится это зрелище. Ты на моей кухне выглядишь... естественно. От этих слов по спине Чуи пробежали мурашки. «Естественно». Это слово значило больше, чем тысяча комплиментов. Позже, после завтрака, они переоделись. Чуя облачился в свои белые облегающие джинсы, натянул на себя синее худи, его пальцы привычным движением застегнули чёрный кожаный чокер на шее. Белый шарф он пока оставил на стуле. Осаму же надел светлые джинсы, зелёную футболку и накинул сверху белую рубашку с расстёгнутыми пуговицами. Бинты под футболкой были его доспехами, и Чуя понимал, что он не готов снять их для выхода в свет. И это было нормально. — Тебе к обеду? — спросил Осаму, поправляя рукав рубашки. —Да. Семинар по архитектурным конструкциям. —Подброшу. Дорога до института была непривычно спокойной. Осаму вёл машину сосредоточенно, не включая свою обычную язвительность. Чуя смотрел в окно на проплывающие улицы, чувствуя, как в груди растёт странное, тёплое беспокойство. Он украдкой поглядывал на профиль Осаму, на его пальцы, лежащие на руле, и думал о том, что произошло. О том, что между ними изменилось навсегда. Когда машина свернула на знакомую улицу и замедлила ход, чтобы остановиться в привычном месте, за углом от главного входа, Чуя уже потянулся к ручке двери. Но Осаму мягко остановил его, положив руку ему на запястье. — Постой. Чуя обернулся. Осаму смотрел на него, и в его взгляде не было ни насмешки, ни вызова. Была лишь какая-то тихая, непривычная нежность. Он потянулся к нему, и Чуя замер. Осаму поцеловал его. Не жадно и отчаянно, как ночью, а мягко, почти робко. Короткое, нежное прикосновение губ к губам, которое длилось всего пару секунд, но сказало больше любых слов. Это был не поцелуй-захват, а поцелуй-обещание. Прощание и напоминание одновременно. — До вечера, падший ангел, — тихо сказал Осаму, отпуская его. Новое прозвище прозвучало не как насмешка, а как признание. Как клеймо, которое было одновременно и проклятием, и благословением. Чуя, с горящими щеками и чуть перехваченным дыханием, лишь кивнул и наконец вышел из машины. Дверь закрылась, и тёмный седан плавно тронулся с места, растворяясь в потоке машин. Чуя стоял на тротуаре, пытаясь прийти в себя. Он провёл пальцами по губам, всё ещё чувствуя прикосновение. Улыбка сама собой наползала на его лицо. Он сделал несколько шагов по направлению к институту, его мысли были там, в уходящей машине. И тут он поднял взгляд. В двадцати метрах от него, у парадного входа, стояли двое. Ацуши и Акутагава. Они не шли, а именно стояли, будто вкопанные. Ацуши смотрел на него с широко раскрытыми от шока глазами, его рот был приоткрыт. Чуя замер на месте, его ноги будто вросли в асфальт. Улыбка медленно сошла с его лица, сменившись растерянностью, а затем и холодной волной осознания. Они видели. Они не могли не видеть. Ацуши выглядел так, будто получил удар под дых. Его доброе лицо исказилось от неподдельного шока. Он смотрел на Чую, потом в сторону скрывшейся машины, затем снова на Чую, словно не веря собственным глазам. Его пальцы судорожно сжали ремень рюкзака. Акутагава стоял неподвижно, но его неподвижность была куда более красноречивой. Он не был шокирован. Он был... разгневан. Его острые черты заострились ещё больше, тонкие губы сжались в узкую белую полоску. Его тёмный, почти чёрный взгляд был прикован к Чуе, и в нём читалось не просто удивление, а жгучее презрение, смешанное с чем-то ещё, что было похоже на горькое разочарование. Он видел не просто поцелуй. Он видел предательство. Предательство их хрупкого товарищества, их общего неприятия мира Осаму Дазая. Воздух между ними стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. Чуя чувствовал его вес на своей коже, ощущал, как его собственное сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наруху. Он видел, как Ацуши попытался что-то сказать, но лишь беззвучно пошевелил губами, издав короткий, прерывивый звук. Акутагава нарушил молчание первым. Его голос прозвучал тихо, но с ледяной чёткостью, которая резала ухо острее крика. — Накахара, — произнёс он, и это простое обращение прозвучало как обвинительный приговор. Чуя не нашёл, что ответить. Любые слова казались бы жалкими оправданиями. Он мог бы солгать, сказать, что это была случайность, игра, провокация... но он видел себя со стороны — свои раскрасневшиеся щёки, свои растерянные, но сияющие глаза, свои пальцы, только что касавшиеся собственных губ. Ложь была бы бесполезной. Правда висела в воздухе, удушающая и неопровержимая. Ацуши, наконец, нашёл в себе силы вымолвить хоть что-то. —Чуя... это... это был... Дазай? — его голос дрожал от недоумения и тревоги. Чуя молча кивнул. Ему нечего было добавить. Этот простой кивок был хуже любого признания. Он был капитуляцией. Акутагава резко, почти отрывисто, повернулся и, не сказав больше ни слова, направился к входу в институт. Его прямая спина и жёсткие плечи выражали больше, чем тысяча слов. Ацуши на мгновение застыл в нерешительности, бросив на Чую последний, полный боли и непонимания взгляд, прежде чем последовать за своим другом. Чуя остался стоять один посреди тротуара. Солнце, которое несколько минут назад казалось таким тёплым и обещающим, теперь слепило и жгло. Эйфория от поцелуя испарилась, оставив после себя лишь горький осадок и холодное, сжимающее чувство вины в груди. Он медленно, с трудом заставив ноги двигаться, поплёлся к зданию, чувствуя на себе вес осуждающих взглядов. Дверь в его старую, понятную жизнь только что захлопнулась у него за спиной. И ключ от неё он только что отдал Осаму Дазаю.

***

Шум студенческой толпы в коридорах института обрушился на Чую оглушительной волной. Все эти голоса, смех, скрип дверей — всё это казалось теперь чужим и раздражающим. Он шёл, опустив голову, его взгляд был прикован к трещинкам на кафельном полу. Белый шарф вокруг шеи внезапно показался ему слишком тугим, почти удушающим. Он чувствовал себя так, будто на него приклеили невидимую табличку с надписью «Смотрите все — он один из них». Он вошёл в аудиторию. Воздух застыл на секунду. Не полностью, не явно, но он уловил этот миг — несколько пар глаз скользнули по нему, задержались на мгновение дольше обычного, прежде чем быстро отвести взгляд. Шёпот, который затих, едва он переступил порог. Ацуши и Акутагава сидели на своих местах. Ацуши, увидев его, покраснел и уткнулся в конспект, делая вид, что усердно пишет. Акутагава же сидел с идеально прямой спиной, его профиль был обращён к окну, и он не подал и виду, что заметил вход Чуи. Это демонстративное игнорирование жгло сильнее любого открытого презрения. Чуя молча прошёл на своё место в другом конце аудитории. Каждое движение давалось ему с трудом. Он чувствовал жар на своей коже, будто все не только видели его, но и знали. Знают, чьи руки касались его тела прошлой ночью, чьи губы только что были прижаты к его губам. Лекция началась. Преподаватель что-то говорил о несущих конструкциях высотных зданий, о расчёте нагрузок и коэффициентах прочности. Чуя смотрел на доску, но слова пролетали мимо его сознания, не задерживаясь в нём. Вместо формул он видел пустой, отрешённый взгляд Осаму, пристально смотрящий на него поверх чашки кофе. Вместо схем каркасов — узор шрамов на его спине при лунном свете.

«До вечера, падший ангел».

Эти слова теперь звучали в его уме не ласковым обещанием, а зловещим предзнаменованием. Падший. Да, он пал. Спустился с безопасных, освещённых солнцем высот своей прежней жизни в тёмный, хаотичный мир Осаму Дазая. И теперь все видели его падение. Перемена не принесла облегчения. Обычно он проводил её с Ацуши и Акутагавой, споря о чём-то неважном или делясь планами. Теперь он стоял один у окна в коридоре, глядя на двор, где беззаботно общались другие студенты. Он видел, как Ацуши украдкой посматривал на него, его лицо выражало мучительную нерешительность — подойти или нет. Акутагава, стоявший поодаль, холодным взглядом, казалось, отвечал на этот немой вопрос отрицательно. Чуя достал телефон. Его пальцы сами потянулись написать Осаму. Набрать «они видели нас» или «всё пропало». Но он остановился. Что он хотел услышать в ответ? Утешение? Насмешку? Презрительное «а тебя это волнует?». Осаму жил вне этих правил, вне осуждения. Он не стал бы понимать этой давящей тяжести общественного порицания. Внезапно телефон вибрировал у него в руке. Сердце ёкнуло. Но это была не Осаму. Это была Коё. «Как макет? Всё хорошо?» Сообщение было обычным, заботливым. Но сейчас оно пронзило его острее ножа. Он снова солгал ей. Он жил в паутине лжи, и с каждым часом она становилась всё плотнее, всё липче. Он судорожно проглотил комок в горле и ответил что-то расплывчатое, бодрое: «Да, всё отлично, скоро закончим». Ложь вышла легко, почти автоматически. И это пугало больше всего. Он менялся. Его моральные устои, всё, что он считал правильным, размывалось, уступая место чему-то новому, тёмному и притягательному, что олицетворял собой Осаму. Звонок возвестил о начале следующей пары. Чуя повернулся от окна и столкнулся взглядом с Акутагавой. Тот стоял в нескольких шагах, и его чёрные глаза, холодные и бездонные, были прикованы к Чуе. В них не было ни вопроса, ни гнева. Был лишь безмолвный, окончательный приговор. Акутагава понял всё. И он не простил. Не сказав ни слова, Акутагава развернулся и ушёл в аудиторию. Чуя остался стоять один в опустевшем коридоре. Он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Его старые друзья отворачивались от него. Его сестра была обманута. А его единственным якорем в этом шторме был самый ненадёжный, самый разрушительный человек из всех, кого он знал. Он медленно побрёл на пару, чувствуя, как его новое прозвище — «падший ангел» — обретает всё более тяжёлый и горький смысл. Падение только начиналось.

***

Последняя пара закончилась, и Чуя покинул здание института с чувством, будто вырвался из клетки. Давящая тишина, окружавшая его весь день, звенела в ушах громче любого шума. Он не пошёл к привычному месту, где его мог ждать автомобиль. Вместо этого он свернул в сторону, направляясь к станции метро через большой городской парк. Сумерки мягко ложились на город, окрашивая небо в сиреневые и оранжевые тона. Воздух был прохладным и свежим, но Чуя его почти не чувствовал. Он шёл по аллее, его руки были засунуты в карманы худи, а взгляд устремлён в землю. В голове роились обрывки мыслей, воспоминаний, образов — ярость Осаму, его боль, его нежность, ледяной взгляд Акутагавы, растерянность Ацуши... — Чуя! Постой! Его имя, окликнувшее его сзади, заставило его вздрогнуть и остановиться. Он обернулся. К нему, запыхавшись, подбегал Ацуши. Его лицо было раскрасневшимся от быстрой ходьбы, а в глазах читалась решимость, смешанная с тревогой. — Ацуши, — глухо произнёс Чуя. — Что тебе нужно? — Объясни, — выдохнул Ацуши, останавливаясь перед ним. Его доброе лицо было серьёзным. — Пожалуйста. Я... я не могу просто сделать вид, что ничего не видел. Рюноскэ... он не знает, что я побежал за тобой. Но я должен понять. Чуя сжал губы. Он хотел отвернуться и уйти, отгородиться стеной молчания. Но вид искренней озабоченности на лице Ацуши растрогал его. Ацуши был единственным, кто не смотрел на него с презрением, а просто хотел понять. Они медленно пошли дальше по аллее, удаляясь от посторонних глаз. Слова давались Чуе с трудом. — С чего бы ты хотел, чтобы я начал? — наконец, с горькой усмешкой спросил он. — Начни с начала, — мягко, но настойчиво сказал Ацуши. — Всё началось с того ресторана, да? С Дазая? Чуя кивнул. И он начал говорить. Сначала медленно, сбивчиво, подбирая слова. Он рассказал о первой встрече, о том мгновенном, полном ненависти и притяжения напряжении. О навязчивом преследовании. О том, как Осаму методично ломал все его барьеры, вскрывая его страхи и сомнения. Он говорил о своей религиозной семье, о подавлении, о бегстве в Москву, о той пустоте внутри, которую он пытался заполнить чем угодно. — Он... он видел меня. По-настоящему, — голос Чуи дрогнул. — Все видят то, что я показываю. А он... он видел то, что я прятал. И его это не отпугнуло. Он умолчал о многих деталях, о ночи, о шрамах. Но он рассказал достаточно, чтобы Ацуши понял главное — это не была мимолётная связь или глупая выходка. Это была сложная, болезненная, разрушительная связь, в которой Чуя потерял себя и, возможно, обрёл что-то новое, пугающее. — Но он... Чуя, он опасен, — тихо произнёс Ацуши, когда тот закончил. В его голосе не было осуждения, лишь глубокая тревога. — Ты сам говоришь, что он ломал тебя. Что он манипулировал тобой. Как ты можешь быть с кем-то, кто причиняет тебе боль? — Потому что эта боль... честная, — ответил Чуя, глядя куда-то вдаль, на огни зажигающихся в парке фонарей. — Он не притворяется добрым или заботливым. Он такой, какой есть. Разрушительный, циничный, раненый... И в этом есть своя ужасная правда. А я... я устал от лжи. От лжи себе и другим. Ацуши молчал, переваривая его слова. Его лицо выражало тяжёлую внутреннюю борьбу. Он видел страдание в глазах Чуи, но видел и странное, новое упрямство. — Я... я не одобряю этого, — наконец сказал он, и его голос был твёрдым. — Я не доверяю ему. И я боюсь за тебя. Но... — он вздохнул, — я твой друг. И если это твой выбор... я не отвернусь. Чуя посмотрел на него, и в его глазах блеснула слабая надежда. —Правда? — Правда, — Ацуши кивнул. — Я буду держать это в секрете. От всех. Даже от Рюноскэ. Но... обещай мне быть осторожным. Пожалуйста. — Я обещаю постараться, — тихо ответил Чуя, понимая, что это, пожалуй, самое честное, что он может сказать. Они дошли до выхода из парка. Огни метро были уже видны. Ацуши остановился. — Я, наверное, пойду другой дорогой, — сказал он, избегая взгляда Чуи. Становилось ясно, что хотя он и не отвергает Чую, принять его выбор полностью он ещё не мог. — Хорошо, — кивнул Чуя. — И... спасибо. Что выслушал. Ацуши лишь кивнул в ответ и, повернувшись, быстро зашагал прочь, его силуэт скоро растворился в сгущающихся сумерках. Чуя остался один. Разговор не принёс ему утешения, но снял часть давящей тяжести. По крайней мере, один человек знал правду и не оттолкнул его. Но, глядя на удаляющуюся спину Ацуши, он понимал — между ними теперь всегда будет эта невидимая стена. Стена, имя которой — Осаму Дазай. Он глубоко вздохнул и направился к светящемуся входу в метро. Он спустился в подземку, и гулкий шум метро оглушил его. Стоя в вагоне, он ухватился за поручень и закрыл глаза. Образ уходящего Ацуши стоял перед ним. Он сделал свой выбор. Он остался на стороне Дазая. И теперь ему предстояло идти по этому пути до конца. Достав телефон, он с горькой решимостью нашёл в контактах номер Осаму. Пальцы на секунду замерли. Затем он набрал сообщение, короткое и простое: «Сегодня не смогу. Нужно домой. К Коё.» Он отправил его, не ожидая быстрого ответа. Осаму не из тех, кто умоляет или упрашивает. Ответ пришёл почти мгновенно, состоя всего из двух слов: «Как знаешь.» Никаких вопросов, никаких упрёков. Только холодное, безразличное принятие его решения. И почему-то это ранило сильнее, чем любая ярость. Чуя выключил телефон и снова прислонился к стеклу, чувствуя, как вагон увозит его не домой, а в очередную ловушку, сотканную из его же лжи.

***

Вагон метро, покачиваясь, нёс Чую сквозь подземную тьму. Сообщение Осаму «Как знаешь» горело в его сознании, как клеймо. Эта лаконичная, почти безразличная фраза была хуже любого упрёка. Она словно говорила: «Ты свободен выбирать, но твой выбор предопределён». Она напоминала ему, что, несмотря на всю свою «свободу», он по-прежнему оставался марионеткой, только теперь нити держал другой кукловод. Он вышел на своей станции и медленно побрёл к дому Коё. С каждой минутой тревога нарастала, превращаясь в тошнотворный ком в желудке. Он подошёл к знакомой двери, и его рука дрожала, когда он вставлял ключ в замок. Скрип двери прозвучал для него как приговор. В квартире пахло жареной картошкой и тмином — Коё готовила что-то простое и сытное. Из гостиной доносились звуки телевизора. — Чуя, это ты? — раздался голос сестры из кухни. — Да, я, — он постарался, чтобы голос прозвучал нормально, и повесил куртку. Коё вышла к нему навстречу, вытирая руки о фартук. Её лицо, обычно спокойное, сегодня выглядело уставшим, но она улыбнулась, увидев его. — Ну как, справились с макетом? — спросила она, возвращаясь на кухню к плите. Чуя последовал за ней, чувствуя, как подступает тошнота. Он облокотился о дверной косяк, наблюдая, как она помешивает еду на сковороде. — Да... вроде бы, — он заставил себя ответить. — Ещё есть над чем поработать, но основной каркас готов. — Это хорошо, — кивнула Коё. Она повернулась к нему, и её взгляд стал внимательным, изучающим. — А ты... как ты? Ты выглядишь уставшим. Он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. —Просто много учёбы, — он пожал плечами, отводя взгляд к окну. — Архитектура — это тебе не шутки. Коё помолчала, словно взвешивая его слова. —А с Ацуши и Рюноскэ всё в порядке? Вопрос был задан мягко, но Чуя уловил в нём лёгкую нотку беспокойства. Она всегда была проницательной. — Всё нормально, — он поспешно ответил, чувствуя, как горит лицо. Он ненавидел себя за эту ложь. Каждое слово было гвоздём в крышку гроба его прежней жизни. Он видел, как взгляд Коё на мгновение задержался на нём, но она ничего не сказала, лишь кивнула и снова повернулась к плите. — Ладно, иди мой руки. Скоро ужин. Чуя прошёл в ванную, закрыл за собой дверь и облокотился о раковину, глядя на своё бледное, искажённое отражение в зеркале. В глазах стояла паника. Он солгал ей. Прямо в лицо. И самое ужасное, что ложь далась ему так легко. Слишком легко. Он уже не был тем Чуей, который краснел и запинался, скрывая правду. Он учился врать, учился носить маску, и это пугало его больше, чем гнев Осаму или презрение Акутагавы. Он умылся, стараясь смыть с себя не только уличную грязь, но и это липкое, гнетущее чувство вины. Вода была холодной, но не могла остудить жар стыда на его щеках. За ужином он почти не говорил, ковыряясь в еде вилкой. Коё рассказывала о своей защите, о проекте, о планах на выходные. Он кивал, делал вид, что слушает, но её слова доносились до него как сквозь толстое стекло. Его мысли были там, в тёмном лофте, с человеком, который, вероятно, даже не думал о нём сейчас. С человеком, чьё равнодушие жгло сильнее любой страсти. — Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — снова спросила Коё, прерывая его размышления. — Ты какой-то... отстранённый. — Всё хорошо, — он заставил себя улыбнуться. Улыбка получилась напряжённой и неестественной. — Просто голова забита этим макетом. Думаю, рано лягу. Коё снова посмотрела на него с лёгким подозрением, но лишь вздохнула. —Хорошо. Только не перетрудись. Позже, лёжа в своей кровати в полной темноте, Чуя смотрел в потолок. Тишина в квартире была оглушительной. Он чувствовал себя чужим в собственном доме. Он обманул сестру, оттолкнул друзей и променял их на токсичную связь с человеком, для которого он, возможно, был лишь очередной забавой. Он взял телефон. Экран осветил его лицо в темноте. Он снова открыл короткий диалог с Осаму. Два слова. «Как знаешь». Они больше не казались ему безразличными. Теперь он читал в них вызов. И предсказание. Осаму знал, что он вернётся. Знает, что эта «нормальная» жизнь, эта квартира, эта забота Коё — уже не его удел. Он пал. И дороги назад не было. Он выключил телефон, погрузив комнату в темноту, и закрыл глаза, пытаясь заглушить голос в голове, который нашептывал, что его настоящее место не здесь, среди тепла и света, а там, в полумраке лофта, рядом с тем, кто принял его падение как должное.

***

Тишина в комнате была не мирной, а давящей. Чуя ворочался на кровати, простыни сминались и запутывались между ног. Каждая тень за окном, каждый скрип старого дома заставлял его вздрагивать. За закрытыми веками стояли лица: Ацуши с его испуганными глазами, Акутагава с ледяным презрением, Коё с её проницательным, беспокойным взглядом. И над всем этим — насмешливый, спокойный профиль Осаму. Его «Как знаешь» отдавалось в висках навязчивым эхом. Он потянулся за телефоном. Яркий свет экрана в кромешной тьме ослепил его. Время показывало без двадцати три. Спать он явно не мог. Он пролистал ленту социальных сетей, но ничего не задерживалось в сознании. Затем его взгляд упал на имя в списке контактов. «Тачи 🫦 ». Сердце сжалось от новой боли. Тачихара. Его старый друг, связь с прошлой, простой жизнью. Жизнью, которая теперь казалась такой далёкой. Палец сам потянулся к имени. Чуя 03:40: Ты не спишь? Ответ пришёл не сразу. Чуя уже хотел выключить телефон, когда пришло оповещение. Тачихара 03:43: Чуя? Что случилось? Что-то не так? Простая, незамысловатая забота в его словах заставила комок подступить к горлу. Тачихара не знал ни о каком Осаму, ни о падении, ни о лжи. Для него Чуя всё ещё был тем парнем из их родного городка. Чуя 03:44: Да нет, просто не спится. Как ты? Как дела? Начался неловкий, прерывистый разговор. Тачихара рассказывал о своей учёбе, о новых друзьях, спрашивал про Москву, про институт. Чуя отвечал односложно, выстраивая идеальную, благообразную картинку своей жизни. Он писал о сложных, но интересных проектах, о новых знакомых, о том, как всё «здорово». Каждое написанное слово было ложью. Он чувствовал себя актёром, играющим роль счастливого человека в пьесе, которую он уже ненавидел. Тачихара 03:52: Рад, что у тебя всё хорошо. А то я волновался. Ты всегда был... чувствительным. «Чувствительным». Да. Таким он и был. Таким, наверное, и оставался где-то глубоко внутри. И именно эта его чувствительность сейчас разрывала его на части. Чуя 03:53: Всё отлично. Не парься. Ладно, попробую поспать. Тачихара 03:53: Договорились. Береги себя, Чуя. Чуя отшвырнул телефон на тумбочку. Разговор не успокоил, а лишь усилил чувство одиночества. Он лежал между двумя мирами и не принадлежал ни одному из них. И тогда телефон снова завибрировал. Коротко, один раз. Сообщение. Сердце Чуи ёкнуло. Он знал, от кого оно, ещё до того, как посмотрел на экран. Осаму 03:55: Не спится, падший ангел? Гнев, тлевший в нём всю ночь, вспыхнул яростным пламенем. Безразличие, а теперь это язвительное прозвище. Его пальцы полетели по клавиатуре. Чуя 03:55: А тебе не всё равно? Ты же так круто «как знаешь» отбрил. Сидишь, наверное, довольный, как кот, который съел сметану. Он почти физически ощущал его усмешку сквозь экран. Осаму 03:56: Ревнуешь? Мило. Представляешь, у мира есть и другие оси, помимо твоей персоны. Был занят. Чуя 03:56: Занят? Чем? Новой попыткой свести счёты с жизнью или поиском очередного способа позлить своего дядю? Он жаждал спровоцировать его, задеть, вызвать хоть какую-то реакцию, кроме холодной насмешки. Осаму 03:57: Скучные догадки. Вёл переговоры. Скучная, рутинная работа. Не та, что заслуживает внимания такого пламенного существа, как ты. Чуя замер. «Переговоры». Это пахло тем самым миром Мори, миром насилия и власти, в который он был теперь втянут. Его гнев внезапно улетучился, сменившись холодной тревогой. Он представил Осаму не в лофте, а в каком-то тёмном кабинете, с людьми, у которых в глазах пустота. Чуя 03:58: Всё... в порядке? На этот раз пауза затянулась. Чуя почти почувствовал лёгкое удивление по ту сторону экрана. Осаму 03:59: Всё в идеальном порядке. Не трать на это свои ангельские силы. Ложись спать. Завтра... будет интересный день. И снова это «интересно». У Осаму «интересно» всегда означало «опасно». Но сейчас эта опасность манила сильнее, чем безопасность этих четырёх стен. По крайней мере, с Осаму он чувствовал себя живым. Даже если эта жизнь грозила ему гибелью. Чуя 04:00: Ладно. Спишь ты? Осаму 04:00: Нет. Но подумаю о том, чтобы последовать твоему совету. Сладких снов. Чуя выключил телефон и положил его на грудь. Гнев ушёл, оставив после себя странное, болезненное облегчение. Осаму не был безразличен. Он был просто... Осаму. Занятый своими тёмными делами, но всё же нашедший секунду, чтобы ответить. Чтобы дёрнуть за его ниточку. Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Теперь сны, которые ему снились, были не о прошлом, а о будущем. О том, что принесёт этот «интересный» день. И впервые за всю эту долгую, мучительную ночь его дыхание наконец выровнялось, и он погрузился в короткий, тревожный сон, на губах у него застыла тень улыбки.

***

Резкий звонок будильника врезался в сознание Чуи, как нож. Он вздрогнул и сел на кровати, сердце бешено колотясь. Сон был тяжёлым, беспокойным, полным обрывков разговоров и теней. Первой мыслью было проверить телефон. Ни новых сообщений от Осаму, ни от Тачихары. Только уведомление о погоде. Было странно пусто. Он выбрался из постели, его тело одеревенело и protestовало против каждого движения. В зеркале в ванной на него смотрело бледное, исхудавшее лицо с синяками под глазами. Он умылся ледяной водой, пытаясь смыть остатки ночного кошмара. Коё уже была на кухне. Запах кофе был густым и горьким. — Доброе утро, — её голос прозвучал ровно, но без обычной теплоты. Она поставила перед ним чашку. — Ты так и не сказал, во сколько тебе сегодня в институт. Чуя избегал её взгляда. —К обеду. Семинар. Он чувствовал, как её глаза изучают его. Атмосфера за завтраком была натянутой. Звук ложек о тарелки казался оглушительным. — Чуя, — наконец нарушила молчание Коё. — Ты уверен, что всё в порядке? Ты выглядишь... будто не спал всю ночь. — Спал, — буркнул он, отламывая кусок хлеба. — Просто снились странные сны. — О чём? — она не отступала. — Не помню, — он солгал, запивая ложную еду глотком кофе. Горечь распространилась по рту. — Архитектура, наверное. Проекты. Коё вздохнула, отодвинула свою тарелку и сложила руки на столе. —Я позвонила маме вчера. Она спрашивала о тебе. Говорит, ты не отвечаешь на её сообщения. Укол вины пронзил его. Он и правда игнорировал обеспокоенные сообщения матери, которые приходили раз в несколько дней. —Занят был. Напишу позже. — Им тяжело, Чуя, — тихо сказала Коё. — Они привыкли, что ты рядом. Отец... он до сих пор не может принять твоего отъезда. — Он никогда ничего не может принять! — Чуя резко встал, и стул с грохотом отъехал назад. — Он хотел, чтобы я остался в этой дыре и гнил там, как и он! Как и все они! Он видел, как глаза Коё наполнились болью, но остановиться не мог. Вся ярость, страх и разочарование, копившиеся в нём, вырвались наружу. — Я не вернусь! Никогда! Ты слышишь? Я не буду жить по их правилам! Я... Он замолчал, задыхаясь. Коё смотрела на него, и в её взгляде уже не было подозрения, а лишь глубокая, бесконечная печаль. — Я не прошу тебя возвращаться, — очень тихо произнесла она. — Я прошу тебя не терять себя. Куда бы ты ни шёл... не теряй того парня, которым ты был. Того, кто верил в добро. Кто защищал сестру. Кто... кто был светлым. Её слова обожгли его сильнее, чем любая ярость отца. Он видел в её глазах — она знала. Не все детали, но она чувствовала, что он катится в пропасть. И всё, что она могла сделать, — это попросить его не падать. Чуя не нашёл, что ответить. Он развернулся и молча вышел из кухни, оставив её одну с её болью и его невыпитой чашкой кофе.

***

Он вышел на улицу раньше, чем было нужно. Ему нужно было думать. Или, наоборот, перестать думать. Он побрёл по улице, не в сторону института, а просто вперёд, куда глаза глядят. Его телефон завибрировал. Одно сообщение. Осаму 10:17: Встречаемся у старого места через час. Будет сюрприз. Сюрприз. У Осаму сюрпризы редко бывали приятными. Но это было чёткое, ясное указание. Приказ. И в этом приказе была странная надежда. Действие. Бегство от этого утра, от взгляда Коё, от самого себя. Он посмотрел на сообщение, затем на уходящую вдаль улицу. Один путь вёл к семинару, к Ацуши и Акутагаве, к попытке хоть как-то наладить свою старую жизнь. Другой — к Осаму, к неизвестности, к опасности. Он повернулся и быстрым шагом направился к «старому месту». К своему падению. К своему проклятию. К единственному человеку, который не просил его быть «светлым». Который принимал его тьму.

***

Чуя шёл быстрым, почти бегущим шагом, словно пытаясь убежать от призраков завтрака и боли в глазах Коё. Слова сестры «не теряй себя» отдавались в нём навязчивым эхом. А кто он теперь? Тот «светлый» парень из прошлого был мёртв. Он чувствовал это. Осталось лишь нечто новое, чёрствое и запутанное, что крепко держалось за руку Осаму Дазая. Он свернул за угол, и его сердце на мгновение замерло. Тёмный седан уже стоял там, на своём привычном месте. Осаму не вышел его встречать. Он сидел за рулём, его голова была откинута на подголовник, а глаза закрыты. В свете дня он выглядел бледным, почти прозрачным, и тени под его глазами были почти такими же тёмными, как у Чуи. Чуя подошёл к машине и сел на пассажирское место. Дверь закрылась с глухим щелчком. Запах кожи и кофе. — Ты выглядишь ужасно, — произнёс Осаму, не открывая глаз. Его голос был хриплым от усталости. — Взаимно, — огрызнулся Чуя. — Твой «сюрприз» не заставит меня чувствовать себя лучше? Осаму медленно повернул голову и открыл глаза. В них не было насмешки, лишь холодная, отстранённая усталость. — Это зависит от твоего чувства юмора, — сказал он и завёл машину. — Мы едем к порту. — К порту? — Чуя нахмурился. — Зачем? — Переговоры. Ты хотел знать, чем я был «занят». Вот сейчас и увидишь. — Осаму тронулся с места, его движения были резкими, вымученными. — Ты мой гость. И... страховка. «Страховка». Слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначительное. Чуя почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он был не просто зрителем. Он был частью плана. Пешкой. Они ехали в напряжённом молчании. Осаму не пытался разговаривать, его внимание было полностью сосредоточено на дороге, но Чуя видел — он был настороже. Его глаза постоянно скользили по зеркалам, отслеживая окружение. Когда они подъехали к порту, Осаму остановил машину не на основной парковке, а возле заброшенного склада с выбитыми окнами. Вид был мрачным и безлюдным. В воздухе висел запах ржавчины, морской воды и гниющей рыбы. — Жди здесь, — приказал Осаму, выходя из машины. — Если через двадцать минут я не вернусь... — он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицу Чуи, — ...уезжай. И забудь дорогу к моему лофту. — Что? Нет! — Чуя схватился за ручку двери. — Я пойду с тобой! — Нет, — голос Осаму стал стальным. — Ты останешься здесь. Это не игра, Чуя. Это не твой институт и не ссора с сестрой. Здесь стреляют. Быстро и без предупреждения. Ты здесь — моя слабость. И я не собираюсь демонстрировать её им. Он захлопнул дверь, прежде чем Чуя успел что-то ответить, и быстрыми шагами направился к тёмному входу в одно из зданий. Его силуэт растворился в темноте. Чуя остался сидеть в машине, его пальцы впились в кожаную обивку сиденья. Сердце бешено колотилось. «Страховка». «Слабость». Слова жгли. Он был ни на что не годен. Он был обузой даже в этом мире, куда так стремился. Минуты тянулись мучительно медленно. Каждый звук — крик чайки, скрип металла — заставлял его вздрагивать. Он смотрел на тёмный проём, в котором исчез Осаму, и представлял себе худшее. Выстрелы. Крики. Молчание. Прошло пятнадцать минут. Восемнадцать. Девятнадцать. Чуя уже почти не дышал. Его рука дрожала на ручке двери. Он не мог просто уехать. Он не... Из темноты показалась фигура. Осаму. Он шёл тем же быстрым, уверенным шагом. Его одежда была в полном порядке, на лице не было и намёка на напряжение. Он сел в машину, завёл её и, не глядя на Чую, тронулся с места. — Всё? — сдавленно спросил Чуя. — Всё, — коротко бросил Осаму. Он выехал с территории порта и направился обратно в город. Только когда они слились с потоком машин, его плечи чуть расслабились. — И... что это было? — не унимался Чуя. — Деловая встреча, — ответил Осаму, и в его голосе впервые за весь день прозвучала знакомая лёгкая насмешка. — Некоторые люди не понимают слов. Им нужно... наглядное объяснение. Он посмотрел на Чую, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное и удовлетворённое. — Твой сюрприз в том, что мы оба ещё живы. И у нас теперь есть новый... деловой партнёр. Доволен? Чуя откинулся на спинку кресла, чувствуя, как дрожь медленно отступает, сменяясь ледяным оцепенением. Это был не сюрприз. Это было посвящение. Он видел изнанку мира Осаму. И он понял одну вещь — обратного пути не было. Он пересёк черту. И теперь ему предстояло жить по правилам, где «интересно» означало «смертельно», а «любовь» пахла порохом и страхом.Глава 30: Костюм, кофе и власть Они ехали в сторону центра, и Чуя не мог не украдкой разглядывать Осаму. В свете дня тот выглядел иначе, чем в полумраке лофта или в простой одежде. На нём был идеально сидящий строгий костюм глубокого тёмно-серого, почти чёрного, цвета. Белая рубашка с двумя расстёгнутыми пуговицами у ворота оттеняла бледность его кожи и тёмные бинты на шее. Ткань костюма подчёркивала ширину плеч и узость талии, а каждый его жест, каждое движение руки на руле, излучало холодную, отточенную уверенность. Это был не просто наряд — это была униформа, доспехи, заявляющие о его статусе и силе. И это было до неприличия сексуально. — Правда? — тихо нарушил молчание Чуя, глядя на его профиль. —Что именно, падший ангел? — Осаму бросил на него быстрый взгляд, и уголок его губ дрогнул. —Твой дядя. Мори Огай. Он и правда... мафиози? Осаму мягко засмеялся, но в смехе не было веселья. —Какое грубое слово. Он — предприниматель. Просто сфера его интересов... обширна. И методы убеждения порой требуют определённой прямоты. Так что да, — он посмотрел на Чую прямо, и в его глазах плескалась тёмная, опасная глубина. — Всё, что ты, вероятно, представляешь себе, услышав это слово, — правда. От этого подтверждения по коже Чуи пробежали мурашки. Это была не абстрактная «опасность», а нечто конкретное, укоренённое в реальности, с лицами, именами и последствиями. — А Коё? — голос Чуи дрогнул. — Она... она с ним. Как это... может ей навредить? Наступила тяжёлая пауза. Всё лёгкое настроение Осаму испарилось. Его пальцы сжали руль. —Это не та дверь, в которую тебе стоит стучаться раньше времени, Чуя, — его голос стал низким и предостерегающим. — Но я должен знать! — Чуя повернулся к нему, его собственный страх вылился в резкость. — Она моя сестра! — И ты думаешь, твоё знание ей чем-то поможет? — Осаму парировал, и его взгляд на секунду стал ледяным. — Или, наоборот, поставит под удар? Информация — это оружие. Невооружённый ребёнок с гранатой опасен в первую очередь для себя. Замолчи и перестань копать, пока не наткнулся на то, что похоронит вас обоих. В салоне повисло напряжённое молчание. Чуя сжал кулаки, чувствуя себя беспомощным и взбешённым одновременно. Осаму снова вёл себя как всезнающий кукловод. Через несколько минут Осаму свернул в тихий переулок и остановил машину. Он вышел, не сказав ни слова, и направился к небольшому кофейному киоску. Чуя сидел и смотрел в окно, пытаясь переварить услышанное. Он вернулся с двумя картонными стаканчиками, протянул один Чуе. Аромат свежесваренного кофе смешался с запахом его дорогого парфюма. — Они видели нас, — тихо сказал Чуя, принимая стаканчик. Его пальцы дрожали. — Ацуши и Акутагава. В тот день, когда ты... когда мы прощались у института. Осаму сделал глоток кофе, его выражение лица не изменилось. —Я знаю. —Ты... знаешь? —Разумеется. Я всегда знаю, кто находится в радиусе ста метров от меня. Особенно когда делаю что-то... заметное. — Он повернулся к Чуе, и в его глазах читалось лёгкое любопытство. — Вопрос в другом — откуда они взялись? Они не шли со стороны института. Они вышли из-за угла соседнего здания, будто ждали. Чуя замер. Он сам не обратил на это внимания, но теперь, вспоминая, понимал — Осаму был прав. Они стояли там, будто караулили. — Они... они что, следили за мной? — с ужасом прошептал он. — Возможно. Или за мной. Неважно, — Осаму отставил кофе в подстаканник. Его движение было плавным и уверенным. — Не переживай из-за этого. Я разберусь. В этих словах не было угрозы. Была холодная, безразличная констатация факта. «Я разберусь». И Чуя вдруг с абсолютной ясностью осознал, что это значит. Осаму мог заставить их молчать. Любыми способами. И это осознание должно было бы испугать его, но вместо этого по телу разлилось странное, грешное облегчение. Проблема будет решена. Ему не придётся ничего делать. Он посмотрел на Осаму — на его безупречный костюм, на его спокойное, красивое лицо, на эту абсолютную, почти инопланетную уверенность. И что-то в нём дрогнуло и сломалось. Он медленно, почти ритуально, поставил свой нетронутый стаканчик кофе в другой подстаканник. Затем, не говоря ни слова, он повернулся и обнял Осаму. Нежно, но с отчаянной, почти отчаянной силой, вцепившись пальцами в дорогую ткань его пиджака. Он прижался лицом к его плечу, чувствуя под щекой прохладу шёлка подкладки и твёрдые мышцы плеча. Он не плакал. Он просто держался, как тонущий за единственную опору. Осаму не двигался. Он не ответил на объятие, но и не оттолкнул. Он сидел неподвижно, и Чуя чувствовал, как под его ладонью, лежавшей на его спине, ровно и спокойно бьётся сердце. И в этот самый момент, глядя поверх головы Чуи в лобовое стекло, Осаму Дазай всё понял. Полностью и окончательно. Этот порыв, это отчаянное цепляние, эта потребность в защите и уверенности... Это была не просто привязанность или страсть. Это была капитуляция. Чуя отдал ему свою волю. Он больше не боролся. Он искал в нём не спасения, а приказа. Он отдал ему власть над собой — над своими страхами, своей жизнью, своей душой. И Осаму, наконец, почувствовал то, чего ему всегда не хватало в этом скучном мире — не просто интересный проект, а абсолютная, безраздельная власть над другим человеком. Власть, которую тот добровольно сложил к его ногам. Он медленно поднял руку и коснулся пальцами рыжих волос на затылке Чуи. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Всё в порядке, — тихо произнёс он, и в его голосе впервые не было ни насмешки, ни игры. Было лишь холодное, безразличное обладание. — Я сказал, я разберусь. И Чуя, прижимаясь к нему ещё сильнее, лишь кивнул, безмолвно соглашаясь со своей участью. Он был его. Теперь и навсегда.