You're pushing me to sin

Сознание возвращалось к Чуе медленно, как густой, тягучий сироп. Первым, что он ощутил, была непривычная лёгкость. Не физическая — всё тело ныло и было разбитым, будто он пробежал марафон, — а какая-то внутренняя. Как будто с его души сняли тяжёлый, мокрый плащ, под которым он шёл долгие годы. Он лежал, не открывая глаз, прислушиваясь к ощущениям. Память о вчерашнем вечере была смутной и обрывочной: тревожный разговор с Коё, её странные, полные скрытого смысла предостережения об Осаму... и затем — звонок. Его собственный, дрожащий голос, признающийся в том, что он боится произнести даже в слух. «Мне не хватает тебя». А потом... потом голос Осаму. Тихий. Лишённый привычной насмешки. И те два слова, что перевернули всё внутри: «Я тоже». Чуя приоткрыл глаза. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, казался сегодня мягче, добрее. Он потянулся к тумбочке, где лежал его телефон. Экран был тёмным. Звонок прервался. Но он помнил — Осаму не положил трубку. Он слушал, как он засыпает. Эта мысль заставляла его сердце биться чаще, наполняя грудь тёплым, щемящим чувством, таким острым, что было почти больно. Он сел на кровати, запустив пальцы в спутанные рыжие волосы. Вчерашние страхи — осуждение Ацуши и Акутагавы, тягостная ложь Коё, давящее чувство вины — никуда не делись. Они копошились на задворках сознания, как надоедливые насекомые. Но сейчас их голоса звучали приглушённо. Их заглушало это новое, хрупкое, но невероятно прочное чувство — чувство, что он не один. Что его приняли. Со всем его страхом, его неуверенностью, его «падением». Он взял телефон и, почти не дыша, набрал сообщение. Простое. «Доброе утро. Я проснулся. Спасибо, что был там.» Он отправил его, не ожидая быстрого ответа. Осаму не из тех, кто следует социальным условностям. Ответ пришёл почти мгновенно. Всего три слова. «Доброе утро, падший ангел.» Чуя перечитал их несколько раз. В них не было ни ласки, ни нежности. Но и не было отстранённости или насмешки. Было... признание. Подтверждение их связи, их странного, изломанного союза. Это прозвище, которое когда-то резало слух, теперь звучало как самая сокровенная интимность. Он вышел из комнаты. Коё уже была на кухне, её поза была, как всегда, безупречно спокойной. Она повернулась к нему, и её взгляд, острый и анализирующий, скользнул по его лицу. — Доброе утро, — сказала она, её голос был ровным, но Чуя уловил в нём лёгкий вопрос. — Доброе, — ответил он, и к его удивлению, его собственный голос прозвучал уверенно. Он не стал опускать взгляд. Он встретился с её глазами, и впервые за долгое время не почувствовал желания убежать или спрятаться. Она заметила перемену. Он видел, как в её глазах мелькнуло удивление, а затем — что-то более сложное. Возможно, тревогу. Возможно, уважение. — Ты хорошо выглядишь, — заметила она, наливая ему кофе. — Спал лучше, чем обычно, — честно ответил он, принимая чашку. Его пальцы не дрожали. Он пил кофе, чувствуя, как тёплое чувство от сообщения Осаму наполняет его изнутри, давая ему силу, которой у него не было вчера. Мир не изменился. Проблемы никуда не делись. Но он изменился. У него появился якорь. Опасный, ненадёжный, токсичный якорь, но он держал его на плаву в бушующем море. Сегодня ему предстояло идти в институт. Видеть Ацуши и Акутагаву. Выдерживать их взгляды. Но теперь он шёл туда не как жертва, не как опозоренный грешник. Он шёл как человек, у которого есть тайна. Сила. Человек, которого кто-то ждёт. Кому-то не хватает его. И когда он вышел из дома, направившись к метро, его шаг был твёрже, а спина — прямее. Он всё ещё был падшим ангелом. Но теперь у него было место, куда можно было упасть. И в этом падении была своя, страшная и прекрасная, свобода.

***

Институт встретил Чую привычным гомоном, но на сей раз он чувствовал себя не изгоем, а скорее тайным агентом в стане врага. Сообщение Осаму горело в его кармане, как талисман, придавая сил. Он ловил на себе взгляды — любопытные, осуждающие, — но они больше не прожигали его насквозь. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. У него есть то, о чём они и не догадываются. На лекциях он сидел один, но это одиночество было уже иным. Оно было наполнено ожиданием, а не тоской. Он ловил себя на том, что смотрит в окно, не на дорогу, где мог бы появиться тёмный седан, а просто в небо, и на его губах играла лёгкая, почти неуловимая улыбка. Когда прозвенел звонок на обед, он направился в столовую, заранее зная, что будет есть в одиночестве. Он взял поднос и уже хотел пройти к своему привычному столику в углу, когда краем глаза заметил знакомые фигуры. Ацуши и Акутагава сидели за своим столом. Ацуши, увидев его, нервно отвел взгляд. Акутагава же сидел неподвижно, уставившись в свою тарелку. Чуя сделал шаг в их сторону, потом остановился, не решаясь. Но тут Ацуши нерешительно поднял на него глаза и, кажется, кивнул. Это был едва заметный жест, но его было достаточно. Сердце Чуи учащённо забилось, когда он подошёл к их столу. —Можно? — тихо спросил он. Ацуши кивнул снова, более уверенно. Акутагава не поднял головы, но и не возразил. Это уже было что-то. Чуя сел. Неловкое молчание повисло над столом, нарушаемое лишь звоном приборов. Он ковырял вилкой картофельное пюре, чувствуя, как напряжение нарастает. Первым заговорил, к удивлению Чуи, Акутагава. Он не поднимал глаз от своей тарелки. —Накахара, — его голос был низким и ровным, без привычной резкости. — То, что произошло... мы предпочли бы это забыть. Чуя посмотрел на него, затем на Ацуши. Тот смотрел на него с выражением виноватой надежды. —Я... я тоже, — тихо сказал Чуя. — Не пойми неправильно, — Акутагава наконец поднял на него взгляд. Его чёрные глаза были серьёзны, но в них не было прежнего презрения. — Мы не одобряем твой... выбор. И мы не хотим быть в него вовлечены. То, с кем ты проводишь время вне этих стен, — твоё личное дело. Пока это не касается нас. Это было не прощение. Это было перемирие. Чётко очерченные границы. «Мы не хотим знать. Мы не хотим видеть. Делай что хочешь, но держи это подальше от нас». И для Чуи этого было достаточно. Более чем достаточно. — Я понимаю, — кивнул он. — И... спасибо. Ацуши, видимо, ободрённый его ответом, робко улыбнулся. —Мы всё ещё... друзья? — прошептал он. Чуя почувствовал, как в его горле встал ком. Друзья. Смогут ли они когда-нибудь снова быть настоящими друзьями? Возможно, нет. Слишком многое было сломано. Но они могли попытаться сохранить видимость. Ради тех редких моментов, когда всё было просто. — Да, — ответил Чуя, и его голос дрогнул. — Всё ещё друзья. Акутагава фыркнул, но не стал оспаривать. Он снова уткнулся в свою еду, но его поза стала чуть менее напряжённой. Они доели обед почти в молчании, но теперь это молчание было не враждебным, а скорее осторожным, полным невысказанных мыслей и неуверенных надежд. Когда они встали из-за стола, чтобы идти на пары, Ацуши ненадолго задержался рядом с Чуей. — Я рад, что мы поговорили, — тихо сказал он. — Береги себя, ладно? — Постараюсь, — ответил Чуя, и на этот раз в его словах не было горькой иронии. Он смотрел, как они уходят, и чувствовал странное смешение облегчения и грусти. Мост был восстановлен, но он был хрупким, готовым рухнуть от одного неверного слова или взгляда. Но это был мост. И сейчас это было главное. Он достал телефон и снова посмотрел на сообщение Осаму. «Доброе утро, падший ангел.» Он жил в двух мирах теперь. В одном — хрупкое перемирие с прошлым. В другом — опасная, всепоглощающая связь с тем, кто, возможно, был его погибелью. И пока эти два мира не сталкивались, он мог дышать. Он мог существовать. И впервые за долгое время будущее не казалось ему абсолютно безысходным. В нём была борьба, боль, страх... но также и проблеск чего-то, что походило на надежду.

***

Последние пары дня тянулись мучительно долго. Каждое мгновение в аудитории Чуя чувствовал на себе взгляды — теперь уже не только Ацуши и Акутагавы, но и других студентов, уловивших перемену в атмосфере между ними. Шёпоток, что затихал при его приближении, красноречивее любых слов говорил о том, что слухи уже поползли по институту. Но сегодня это его не ранило. Он был подобен кораблю, прошедшему через шторм — корпус потрёпан, паруса изорваны, но он всё ещё на плаву и держит курс. Когда звонок возвестил окончание занятий, он не стал торопиться, как делал это обычно, боясь встречи с кем-либо. Он медленно собрал вещи, давая Ацуши и Акутагаве уйти первыми. Они обменялись с ним короткими кивками — новым, хрупким ритуалом их перемирия. Выйдя на улицу, он не сразу направился к метро. Он стоял на ступенях института, вдыхая прохладный воздух, и чувствовал странную пустоту после бури эмоций, пережитых за день. Примирение с друзьями... оно было нужно, оно было правильно, но оно не заполняло ту пропасть, что зияла в нём самом. Оно было лишь пластырем на глубокую рану. Его пальцы сами потянулись к телефону. Он знал, кого хочет видеть. Того, кто был источником и этой раны, и странного облегчения от неё. Он набрал номер, и на этот раз трубку взяли не сразу. Несколько долгих гудков, и наконец — тот самый голос, низкий и безразличный. — Да? — Занят? — спросил Чуя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Всегда, — последовал лаконичный ответ. Но в паузе, что повисла затем, Чуя уловил нечто — возможно, лёгкое ожидание. — Я... поговорил с ними. С Ацуши и Акутагавой. — И? — тон Осаму не изменился, но Чуя почувствовал, что его слушают с удвоенным вниманием. — Вроде... помирились. — Он не стал вдаваться в детали, в условия их хрупкого перемирия. Осаму, он знал, и так всё поймёт. — Рад за тебя, — произнёс Осаму, и в его голосе прозвучала знакомая, лёгкая насмешка, но на сей раз она не резала слух. Она была... привычной. Почти успокаивающей. — Значит, теперь у тебя есть всё. И старые друзья, и... новый. Новый. Так он назвал себя. Без имён, без ярлыков. Просто... новый. — Не совсем «всё», — тихо сказал Чуя, глядя на проезжающие мимо машины. Ему вдруг до боли захотелось увидеть тот самый тёмный седан. — Скучаешь? — спросил Осаму, и его голос притих, став почти интимным. — Да, — честно признался Чуя, закрыв глаза. На том конце провода повисла пауза. Чуя слышал лишь ровное дыхание Осаму. — У меня встречи до вечера, — наконец сказал он. — Но после... Заехать? Сердце Чуи ёкнуло. Простой вопрос. Но за ним стояло приглашение вернуться. В тот мир, где не было места полутонам и хрупким перемириям. Только правда. Жёсткая, опасная, но настоящая. — Да, — ответил он, и в его голосе прозвучала решимость, которой он сам не ожидал. — Заезжай. — Жди, — коротко бросил Осаму и положил трубку. Чуя опустил телефон и глубоко вздохнул. Да, он будет ждать. Потому что это ожидание было единственным, что имело для него смысл. Он снова почувствовал себя заточённым между двумя мирами, но теперь это не разрывало его на части. Это давало ему выбор. И сегодня вечером он снова сделает свой выбор. Он повернулся и пошёл к метро, но на сей раз его шаги были быстрыми и уверенными. Он шёл домой, к Коё, чтобы провести там несколько часов, зная, что позже его ждёт другое место. Другой дом. Возможно, единственное место, где он мог быть самим собой — сломанным, падшим, но настоящим. И в этом знании была горькая, мучительная, но бесконечно ценная свобода. Чуя только-только переступил порог квартиры, сбросил рюкзак и собирался отправить Осаму сообщение, когда телефон в его руке завибрировал. Сердце ёкнуло от предвкушения, но на экране горело имя сестры. Сообщение было коротким и деловым: «Задерживаюсь у подруги, делаем курсовую до глубокой ночи. Не жди, плотно закрой дверь и никому не открывай». Смешанные чувства нахлынули на него. Волна облегчения — квартира пуста, он сможет провести время с Осаму здесь, в своём убежище, не таясь и не опасаясь. И тут же — странный, неприятный осадок, будто он предаёт это самое убежище, впуская в него того, кого сестра наверняка назвала бы «скверной». Он резко стряхнул с себя эти мысли и быстро ответил Коё: «Хорошо. Удачи». Затем, почти не дыша, набрал Осаму: «Коё не будет до утра. Можешь приехать сюда». Ответ пришёл мгновенно, как будто тот ждал: «Уже еду». Следующие сорок минут пролетели в нервной лихорадке. Чуя метался по квартире, как угорелый. Он заправил кровать, скомкав простыни, которые утром казались ему идеально ровными. Протёр пыль на тумбочке, хотя её там и не было. Переставил книги на полке, потом вернул их обратно. Он задернул шторы в своей комнате, создав искусственные сумерки, и пять раз подходил к входной двери, проверяя, защёлкнулся ли замок. Каждый звук с улицы — скрип тормозов, чьи-то шаги — заставлял его вздрагивать и подбегать к окну, втайне надеясь и одновременно боясь увидеть знакомый тёмный седан. Когда в дверь наконец постучали условным ритмом — три коротких, два длинных, — он вздрогнул всем телом, словно его ударили током. Сердце заколотилось где-то в горле. Он распахнул дверь, и Осаму бесшумно скользнул внутрь, словно тень. На нём была просторная чёрная водолазка и тёмные джинсы, но даже в этой повседневной одежде он выглядел инородным телом в этой уютной, пахнущей печеньем и чистотой прихожей. Он был воплощением чего-то дикого и неподконтрольного, что ворвалось в его размеренную жизнь. — Ну что, падший ангел, — тихо прошипел Осаму, его губы изогнулись в насмешливую улыбку, а глаза, казалось, видели насквозь всю его нервозность. — Чувствуешь себя грешником, впускающим дьявола в свой дом? — Заткнись, — буркнул Чуя, хватая его за рукав и потаскивая за собой в свою комнату, подальше от этого слишком откровенного пространства прихожей. Он заварил кофе в маленькой, потертой турке — тот самый крепкий, горький напиток, который Осаму как-то раз назвал «приемлемым». Они устроились на кровати, прислонившись спинами к стене, их плечи едва касались друг друга. Желая поделиться чем-то сокровенным, Чуя включил тот самый трагичный фильм, от которого у него ком подкатывал к горлу. Они смотрели в полумраке. Чуя украдкой смахивал предательскую влагу с ресниц, когда героиня теряла любимого, а Осаму то и дело язвительно комментировал происходящее. — Ну какой же это бред, — ворчал он, когда главный герой, разбитый горем, стоял на краю обрыва. — Реальная жизнь куда прозаичнее. Люди не умирают от любви. Они просто... смиряются. Или находят замену. — Просто ты не романтик, — вздохнул Чуя, чувствуя, как знакомое, тягучее напряжение между ними нарастает, затмевая и мелодраму на экране, и всё вокруг. — Романтика — удел глупцов, которые боятся смотреть правде в глаза, — Осаму медленно повернул к нему голову. Его глаза в сумраке комнаты казались бездонными чёрными озёрами. — А я... я предпочитаю правду. Даже самую неудобную. Их взгляды встретились, и воздух в комнате стал густым, наэлектризованным. Чуя замер, не в силах отвести глаз. И тогда Осаму двинулся. Это не было нежным порывом. Это был плавный, неотвратимый захват. Он перевалился через Чую, прижав его к матрасу всем весом своего тела. Губы Осаму нашли не его губы, а уязвимую, пульсирующую точку на шее, прямо под челюстью. Чуя вскрикнул от неожиданности, а затем замер, когда горячие, влажные поцелуи и лёгкие, щекочущие укусы поползли вниз, к ключице. Рука Осаму скользнула под его футболку, и ладонь, шершавая и горячая, обожгла огнём обнажённую кожу на его животе. — Осаму... — простонал Чуя, его собственные пальцы впились в тёмные волосы Осаму, его тело непроизвольно выгнулось навстречу, полностью отдаваясь этому головокружительному чувству. И в этот самый миг, когда комната плыла перед его затуманенным взором, снаружи, из прихожей, донёсся отчётливый, леденящий душу звук — щелчок ключа в замке, и скрип открывающейся двери. Ледяной ужас, мгновенный и всепоглощающий, пронзил Чую острее любого ножа. Его глаза расширились до предела. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Он с силой, которой сам от себя не ожидал, оттолкнул Осаму, сбросив его с себя на пол. — Это Коё! — выдохнул он, и в его голосе была чистая, животная паника. Он вскочил на ноги. — Спрячься! Осаму, ни на секунду не теряя своего демонического самообладания, мгновенно оценил обстановку. Его взгляд скользнул по маленькой комнате. Шкаф? Забит. Балкон? Отсутствует. Под кроватью — единственный вариант. Без единого звука он скатился на пол и юркнул в тёмную, пыльную щель под кроватью. Чуя, дрожа как в лихорадке, окинул взглядом комнату. Его взгляд упал на чёрные кожаные ботинки Осаму и его куртку, небрежно брошенные на стуле. Он схватил их, скомкал в бесформенный ком и, почти не дыша, швырнул вглубь шкафа, захлопнув дверцу с глухим стуком. Он потрогал своё лицо — оно пылало. Он сглотнул ком в горле, пытаясь придать лицу безмятежное выражение, и выскочил из комнаты, притворив дверь. В прихожей стояла Коё. Она только что сняла туфли. — Я... я вернулась за папками, забыла самые важные, — сказала она, поднимая на него взгляд. И её глаза, обычно спокойные, сразу же сузились, становясь острыми, как лезвия. — Чуя? Что с тобой? Ты весь красный, потный и дышишь, как будто пробежал марафон. Мозг Чуи лихорадочно заработал, выискивая хоть какое-то правдоподобное объяснение. —Я... занимался, — выпалил он, делая вид, что вытирает лоб рукавом. — Делал зарядку. Приседания. Очень интенсивно. Коё медленно выпрямилась во весь свой рост. Её пронзительный, аналитический взгляд скользнул по его разгорячённому лицу, по растрёпанной и съехавшей набок футболке, по плотно прикрытой двери его комнаты. Секунда молчания показалась ему вечностью, растянувшейся в мучительной пытке. — Приседания, — повторила она безразличным, ровным тоном, в котором, однако, угадывалась тень сомнения. — Понятно. Не перетрудись. Она прошла в свою комнату, и вскоре послышался звук открываемых и закрываемых папок, ящиков стола. Чуя стоял в прихожей, прислонившись лбом к прохладной стене, и пытался унять предательскую дрожь в коленях. Он слышал каждый удар своего сердца, гулко отдававшийся в ушах. Он смотрел на тонкую щель под дверью своей комнаты, с ужасом представляя, что Осаму лежит там в пыли, прислушиваясь к каждому их слову, и ему было одновременно и стыдно, и смешно, и невыносимо страшно. Вдруг шаги Коё послышались снова. Она вышла из своей комнаты, но... направилась не к выходу, а к его комнате. —Кстати, Чуя, ты не видел мою флешку? Синюю, в виде котика. Кажется, я вчера оставила её у тебя. Лёд пробежал по спине у Чуи. Его комната. Ему нужно было не пустить её туда. —Н-нет, — запинаясь, сказал он, перегородив ей дорогу. — Не видел. Я уберусь позже, поищу. — Я быстро, — она мягко, но настойчиво отодвинула его и вошла в его комнату. Чуя последовал за ней, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Коё окинула взглядом его «царство». Беспорядок на столе, смятая кровать, задернутые шторы. Её взгляд на мгновение задержался на кровати, затем скользнул по полу. Она вздохнула и села на край его кровати, смотря прямо на него. — Чуя, — начала она, и её голос внезапно стал мягким, почти печальным. — Мы почти не разговариваем. Ты стал таким... закрытым. Я волнуюсь. Эти твои «приседания»... — она кивнула в его сторону, — это же смешно. Мы же сестра и брат. Ты можешь мне доверять. Что на самом деле происходит? В этот самый момент, из-под кровати, прямо у ног Коё, раздался глухой, сдавленный, но абсолютно отчётливый звук. Чих. Сердце Чуи остановилось. В глазах потемнело. Коё насторожилась, её брови поползли вверх. —Что это? — спросила она, начиная смотреть по сторонам. Адреналин ударил в голову. Чуя, не думая, сделал шаг вперёд и, притворяясь, что поправляет носок, резко, изо всех сил, ткнул под кровать, в ту сторону, откуда донёсся звук. Он почувствовал, как пальцы во что-то упёрлись — вероятно, в бок или плечо Осаму. — К-кот! — выдавил он, чувствуя, как горит лицо. — Соседский кот, наверное, забежал, когда я дверь открывал! Он снова пихнул ногой под кровать, на этот раз сильнее, безмолвно приказывая Осаму сидеть тихо. Коё смотрела на него с нескрываемым недоверием. Она медленно наклонилась, чтобы заглянуть под кровать. Чуя замер, предчувствуя конец. Но она лишь вздохнула и выпрямилась. —Ладно. Ищи флешку. И... проветри тут. Душно. Она встала и, бросив на него последний, долгий, полный скрытого смысла взгляд, вышла из комнаты. Чуя стоял, не двигаясь, пока не услышал, как захлопнулась входная дверь и щёлкнули замки. Он рухнул на колени у кровати, его тело била мелкая дрожь. —Осаму? — прошептал он, и голос его сорвался. Из-под кровати послышалось лёгкое движение, и Осаму, весь в пыли, с прилипшими к водолазке паутинками, выкатился оттуда. Он сел на пол, прислонившись к кровати. На его безупречном, обычно насмешливом лице не было и тени смущения, лишь лёгкая, хищная усмешка. — Ну что, падший ангел, — произнёс он, отряхивая рукав. — Интересный вечер выдался. Особенно кульминация. «Кот». И эти... выразительные пинки. Я, пожалуй, запомню. Чуя смотрел на него, и вдруг вся его нервная дрожь, весь накопившийся стресс вылились в короткий, сдавленный смешок. А за ним — ещё один. Вскоре он уже хохотал, сидя на полу, хохотал до слёз, до икоты, до боли в животе. Это была истерика, смесь дикого облегчения, запредельного страха и абсурдности всей ситуации. Осаму наблюдал за ним с той же странной, почти нежной улыбкой, что была у него в голосе по телефону. Потом он протянул руку и потянул за собой хохочущего Чую на кровать, прижимая к своей пыльной водолазке. — Тихо, глупыш, — прошептал он, пока тот смеялся и всхлипывал одновременно, его пальцы водили по его спине успокаивающими кругами. — Всё кончено. Она ушла. Мы в безопасности. И в этот момент, прижавшись щекой к его груди и слушая ровный, спокойный стук его сердца под ухом, Чуя понял странную и ужасную правду: нигде в мире он не чувствовал себя в такой абсолютной безопасности, как в объятиях этого человека, который был самой большой и реальной опасностью в его жизни.

***

Истерический смех постепенно стих, переходя в прерывистые вздохи и лёгкую дрожь. Чуя лежал, прижавшись лицом к груди Осаму, и чувствовал, как его собственное бешеное сердцебиение медленно выравнивается в такт со спокойным, ровным ритмом сердца под его ухом. Запах пыли, кожи и чего-то неуловимого, что было присуще только Осаму, заполнял его лёгкие, действуя успокаивающе, как наркотик. Он не хотел двигаться. Не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Осаму тоже не торопился его отпускать. Его пальцы медленно и лениво перебирали пряди рыжих волос на затылке Чуи. — Она всё поняла, — тихо проговорил Чуя, его голос был приглушён тканью водолазки. — Про кота... это был ужасный оправдание. —Разумеется, поняла, — ответил Осаму, и в его голосе не было ни капли удивления. — Коё не глупа. Она видела твой испуг, твой пот, слышала этот чих. Она просто выбрала... не опускать занавес. Пока что. Иногда выгоднее сделать вид, что ничего не заметил, и держать козырь в рукаве. — Почему? — Чуя приподнялся на локте, чтобы посмотреть ему в лицо. — Почему она не вломилась с расспросами? Осаму смотрел на него с пронзительной ясностью. —Потому что прямое противостояние только сильнее привяжет тебя ко мне. Запретный плод сладок. А ещё... — он сделал паузу, — потому что, возможно, она сама когда-то стояла на подобном распутье. Просто её «дьявол» был одет в костюм от лучшего портного и сидел в кресле моего дяди. Эта мысль была новой и тревожащей. Чуя никогда не думал о Коё как о человеке со своими слабостями. — Что нам теперь делать? — спросил он, чувствуя себя потерянным. — Ничего, — Осаму провёл большим пальцем по его скуле. — Мы будем жить дальше. Ты будешь ходить на свои пары, делать вид, что слушаешься сестру, а я... я буду делать то, что делаю всегда. А когда мы будем хотеть быть вместе... мы будем вместе. Теперь это станет сложнее. А значит, интереснее. В его словах не было обещания вечной любви. Была лишь холодная, безжалостная реальность. И почему-то именно это придавало Чуе сил. — Она может рассказать родителям, — выдохнул он свою самую большую fear. — И что? — Осаму мягко фыркнул. — Они приедут сюда? Станут читать тебе нотации? Ты боишься их? Или их Бога? Ты же уже отрёкся от него, падший ангел. Ты выбрал меня. А я... я гораздо ревнивее любого божества. Его слова были ядовиты, но в них была сила. Чуя снова опустил голову ему на грудь. Он был уставшим. Измотанным до предела. Но также... цельным. — Я не жалею, — прошептал он, почти неслышно. Осаму не ответил. Но его рука, лежавшая на его спине, слегка сжалась. Они лежали так ещё долго, пока за окном совсем не стемнело. Наконец Осаму осторожно приподнял его. —Мне нужно идти. Чуя кивнул, не пытаясь удержать. Они встали с кровати. Осаму отряхнулся, снова превращаясь из его пыльного любовника в холодного дельца. Он подошёл к шкафу, достал свою куртку и ботинки. — Запри дверь, — бросил он на прощание, уже стоя в дверях комнаты. Его взгляд скользнул по Чуе. — И... в следующий раз, если будешь пинать, целься точнее. Он развернулся и вышел. Чуя слышал его тихие шаги в прихожей, щелчок замка. Он подошёл к окну и раздвинул штору. Через минуту на улице появилась знакомая тёмная фигура. Осаму, не оглядываясь, сел в свою машину и уехал. Чуя стоял у окна ещё долго. Он чувствовал себя опустошённым, но спокойным. Коё не видела Осаму, но она знала. И это знание висело между ними новым, невидимым договором. Битва была отложена, но не отменена. И он был готов к ней. Тишина, наступившая после ухода Осаму, была иной — не пугающей, а обволакивающей. Чуя стоял посреди своей комнаты, всё ещё ощущая на коже прикосновения Осаму, запах пыли и его духов. Комната, которая всего час назад была ареной паники и страха, теперь казалась его личной крепостью. Здесь он мог быть собой. Здесь он был в безопасности. Он медленно привёл себя в порядок. Смахнул пыль с простыней, поднял с пола подушку. Каждое движение было осознанным, будто он заново обживал это пространство, помечая его как свою территорию. Его взгляд упал на то самое место под кроватью, где прятался Осаму. Там остались лёгкие следы на пыльном полу. Чуя не стал их стирать. Пусть останутся. Как шрам, как напоминание. Он захлопнул шкаф и вышел на кухню. Приготовил себе чай, руки всё ещё слегка дрожали. Заваривая пакетик, он думал о Коё. О её взгляде — не гневном, не осуждающем, а... понимающем. И от этого становилось ещё страшнее. Гнев можно было отразить, а как бороться с молчаливым знанием? Он взял чашку и пошёл в гостиную, сел на диван и уставился в тёмный экран телевизора. В голове прокручивались все события вечера: отчаянные попытки спрятать Осаму, нелепый чих, его собственные дикие пинки под кровать... И несмотря на весь ужас той ситуации, он чувствовал, как уголки его губ ползут вверх. Это было абсурдно. Сюрреалистично. И по-своему... смешно. Он достал телефон. На экране не было новых сообщений. Ни от Осаму, ни от Коё. Эта тишина была многозначительной. Каждый из них давал ему пространство. Осаму — чтобы осознать свой выбор. Коё — чтобы сделать вид, что ничего не знает. Он написал Осаму. Всего два слова: «Ты доехал?» Ответ пришёл не сразу. Минуту. Две. Чуя пил чай и пытался не смотреть на телефон каждые пять секунд. Наконец, экран вспыхнул. «В целости и сохранности. Разгребаю последствия твоих «приседаний»». Чуя фыркнул. Да, последствия. Теперь ему предстояло жить в новой реальности, где его сестра всё знала, но делала вид, что не знает. Где его лучшие друзья заключили с ним хрупкое перемирие. И где единственным человеком, с которым он мог быть собой, был тот, кого все остальные считали воплощением опасности. Он ответил: «Извини за пинки». И добавил, после секундного раздумья: «И за пыль». На этот раз ответ пришёл быстрее. «Не извиняйся.Это того стоило. Спи, падший ангел. Завтра будет новый день.» Чуя отставил телефон. Он допил чай, поставил чашку в раковину и потушил свет в квартире. Возвращаясь в свою комнату, он на мгновение задержался у двери Коё. Что она думала? Планировала? Или просто... ждала? Он лёг в кровать, которая всё ещё хранила следы их присутствия — помятость на простынях, едва уловимый запах. Он закрыл глаза, и перед ним снова встал образ Осаму — сначала насмешливый и опасный, а потом... лежащий в пыли под его кроватью, но не сломленный, а всё такой же уверенный в себе. Это была его жизнь теперь. Жизнь на лезвии ножа. Между светом и тьмой. Между заботой сестры и разрушительной страстью к Осаму. И странное дело — он не хотел менять в ней ничего. Потому что впервые за долгие годы он чувствовал, что живёт. По-настоящему. Со всеми рисками, болью и этим странным, горьким счастьем, которое было только его.

***

Тёмный седан Осаму мчался по ночному городу. В салоне стояла тяжёлая тишина. Он вёл машину автоматически, его пальцы мертвой хваткой впились в руль. В голове прокручивались события вечера: испуганные глаза Чуи, его отчаянные пинки, пыль под кроватью... И этот взгляд Коё — не осуждающий, но знающий. Слишком знающий. Он свернул в порт, минуя знакомые склады. Дело, по которому его вызвали, было пустяковым. Он уладил его с ледяной эффективностью. Но сегодня даже рутина не приносила удовлетворения. Когда всё было закончено, его телефон завибрировал. Личный номер. Мори. «Вернись в кабинет.Немедленно.» В голосе дяди была ровная, не терпящая возражений сталь. Осаму почувствовал лёгкое напряжение в затылке. Он вернулся в стеклянную башню. Ночной лифт поднял его на самый верх. Когда дверь в кабинет бесшумно отъехала, он увидел троих. Мори Огай сидел за своим массивным дубовым столом, его пальцы были сложены домиком. Выражение лица было невозмутимым, но глаза, холодные и пронзительные, изучали Осаму с момента его появления. Рядом с ним, в кресле, сидела Коё. Она была безупречна, как всегда — строгое платье, собранные волосы, прямой позвоночник. Но на её обычно спокойном лице читалось напряжение. Её пальцы сжимали ручки кресла, костяшки побелели. И у окна, спиной к ним, стояла третья женщина. Высокая, с уложенными в аккуратную причёску тёмными волосами, в элегантном белом халате. Акико Йосано. Врач Порта. И, как он мгновенно вспомнил, одногруппница Коё по университету. Присутствие врача делало ситуацию специфической. — Осаму, — голос Мори был тихим, но заполнил всю комнату. — Коё выразила обеспокоенность. Касательно твоего последнего увлечения. Осаму медленно вошёл в кабинет, позволяя двери закрыться за его спиной. —Я не знаю, о чём вы, — его голос прозвучал ровно, вежливо. Маска идеального подчинённого. — Не притворяйся идиотом, — это сказала Коё. Её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ты знаешь. Мой брат. Чуя. Ты втягиваешь его в свои грязные игры. — Втягиваю? — Осаму поднял бровь, его губы изогнулись в лёгкую, ядовитую усмешку. — Он взрослый человек, Коё. Он делает свой собственный выбор. Или ты считаешь его настолько слабым, что не может сам распоряжаться своей жизнью? — Его выбор? — она резко встала, её глаза вспыхнули. — Ты называешь это выбором? Ты, мастер манипуляций, который умеет играть на самых тёмных струнах человеческой души? Ты нашёл его слабое место и давишь на него! Ты разрушаешь его! — Я даю ему то, чего вы все ему недодали! — голос Осаму оставался спокойным, но в нём появилась стальная нить. — Свободу. Право быть тем, кем он хочет. А не тем, кем его хотят видеть вы — его святая сестрица и его благочестивые родители. — Свободу? — Коё горько рассмеялась. — Ты заковываешь его в цепи пострашнее любых родительских запретов! Твои цепи просто позолочены! — Довольно, — мягко, но властно прервал их Мори. Он не повышал голос, но его слово повисло в воздухе, заставляя обоих замолчать. Он перевёл взгляд на Осаму. — Твоё общение с братом Коё привлекло внимание. Нежелательное внимание. Оно отвлекает тебя. Делает небрежным. — Я полностью контролирую ситуацию, — парировал Осаму, чувствуя, как гнев начинает закипать у него внутри. — Контролируешь? — теперь заговорила Акико Йосано. Она медленно повернулась от окна. Её лицо было красивым и спокойным, но глаза смотрели на Осаму с холодным, клиническим интересом. — Интересная форма контроля, Осаму. Судя по тому, что рассказывает Коё, объект твоего интереса демонстрирует все классические признаки эмоциональной зависимости, повышенной тревожности и когнитивного диссонанса. Ты не контролируешь ситуацию. Ты культивируешь патологию. Её слова, произнесённые спокойным, врачебным тоном, обожгли сильнее криков Коё. Они лишали его манипуляций всякой романтики, низводя до уровня медицинского случая. Осаму замер. Его взгляд скользнул с разгневанного лица Коё на бесстрастное лицо Мори, а затем на холодное, аналитическое лицо Акико. Они объединились. Против него. Используя его же слабость против него самого. Воздух в кабинете сгустился, наполнившись невысказанными угрозами. Слова Акико повисли в пространстве, лишив ситуацию всего намёка на субъективность, низведя её до холодных медицинских терминов. И это злило Осаму больше всего. Его игру, его искусно выстроенные манипуляции, пытались разобрать по косточкам, как препарируют лягушку на уроке биологии. Он медленно перевёл взгляд с Акико на Коё, а затем на Мори. Его поза, до этого момента расслабленная, изменилась. Плечи расправились, подбородок приподнялся. Из марионетки, пусть и дергающей за свои ниточки, он превращался в хищника, почуявшего угрозу. — Патологию, Йосано-сэнсэй? — его голос приобрёл опасную, шелковистую мягкость. Он сделал шаг вперёд, и его тень легла на полированный пол. — Вы так уверенно ставите диагнозы на основании... что именно? Рассказов встревоженной сестры? Вы проводили клиническое обследование? Или ваша медицинская этика позволяет ставить диагнозы заочно? Акико не дрогнула, но её пальцы слегка сжали подол халата. —Я наблюдаю за динамикой. И динамика эта тревожна. — Тревожна для кого? — Осаму парировал, его глаза сверкали холодным огнём. — Для вас? Для Коё? Или, может быть, для стабильности этого офиса? — Он бросил взгляд на Мори, вкладывая в слова скрытый смысл. — Потому что если кто-то и создаёт угрозу стабильности, так это те, кто пытается вмешиваться в личные дела исполнителей, отвлекая их от реальных задач. Задачи, которые, напомню, я выполняю безупречно. Он повернулся к Коё, и его взгляд стал острым, как бритва. —А ты, Коё, так озабочена благополучием брата... Это трогательно. Но давай будем откровенны. Ты действительно боишься за него? Или ты боишься, что он вырвется из-под твоего контроля? Что он перестанет быть тем послушным мальчиком, которого ты годами опекала? Ты видишь в нём брата или свою собственность, которую у тебя пытаются отнять? Коё побледнела, её губы сжались. Она хотела что-то сказать, но Осаму не дал ей и шанса. Он сделал ещё шаг, сократив дистанцию до минимума. Его голос упал до угрожающего шёпота, но каждое слово было отчеканено из стали. — Я предупрежу тебя только один раз, Коё, — прошипел он. — Перестань совать нос в мои дела. Твои попытки «спасти» его приведут лишь к одному — он пострадает. Не от меня. От последствий твоего вмешательства. Ты играешь в игры, правила которых не понимаешь. И если ты не остановишься... — он сделал театральную паузу, наслаждаясь блеском ужаса в её глазах, — ...то тебе придётся иметь дело не с влюблённым студентом, а со мной. А я, как ты прекрасно знаешь, не отличаюсь сентиментальностью. Особенно когда дело касается того, что принадлежит мне. Он обвёл взглядом всех троих, бросая вызов. —Чуя Накахара — мой выбор. Моё решение. И любые попытки оспорить это будут расценены как акт неповиновения. А с неповиновением, — его взгляд скользнул по лицу Мори, — в этом доме разбираются быстро и жёстко. Я не позволю никому... никому... угрожать тому, что я считаю своим. Понятно? В кабинете воцарилась гробовая тишина. Даже Мори, обычно бесстрастный, смотрел на племянника с лёгким намёком на уважение. Осаму перешёл черту. Он открыто бросил вызов. Он заявил свои права. И в его голосе не было ни капли блефа. Он больше не был просто племянником или исполнителем. В этот момент он был силой. Опасной, непредсказуемой и готовой защищать свою добычу до конца.

***

Гробовая тишина, повисшая после угроз Осаму, длилась недолго. Коё, собравшись с духом, резко вскочила, её лицо исказилось от возмущения. — Ты... ты не имеешь права так со мной разговаривать! — её голос сорвался на высокой ноте. — Я его сестра! И ты угрожаешь ему?! — Сестра? — Осаму рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья. Это был холодный, металлический звук. — О, да, конечно. Заботливая сестрица, которая так переживает за братца. Но давай-ка отбросим эту лицемерную шелуху, Коё. Ведь дело не в Чуе, не так ли? Ну, не только в нём. Он медленно прошёлся перед ними, его взгляд скользил по их лицам, выискивая малейшие признаки слабости. — Всё это представление... твои слёзы, твоё «беспокойство», твой внезапный визит к дяде с врачом... это ведь не о нём. Это обо мне. Вернее, о том, что я представляю для вас. Угрозу. Он остановился прямо перед Мори, глядя ему прямо в глаза, игнорируя правила субординации. — Вы боитесь, дядя, — произнёс Осаму, и его слова прозвучали как приговор. — Вы боитесь, что я стану слишком сильным. Что моё влияние вырастет. Что однажды я захочу занять это кресло. И вы, — его взгляд переключился на Коё и Акико, — вы все боитесь того дня, когда Осаму Дазай перестанет быть просто «племянником» или «исполнителем». Вы видите в Чуе не жертву. Вы видите в нём мою слабость. Рычаг. И вы пытаетесь нажать на него, чтобы ослабить меня. Чтобы поставить меня на место. Лицо Мори оставалось каменным, но его пальцы слегка постучали по столу. Коё замерла с открытым ртом, её гнев сменился шоком. Даже Акико выглядела поражённой. Осаму сорвал с них маски с пугающей точностью. — Вы не хотите, чтобы я стал следующим боссом, — продолжал Осаму, его голос был тихим, но каждое слово врезалось в сознание. — Потому что тогда ваше влияние исчезнет. Ваши игры, ваши интриги... всё это станет бесполезным. И потому вы пытаетесь подрезать мне крылья, используя мальчишку, который, по иронии судьбы, оказался единственным, кто видит во мне не угрозу, а... человека. Он отступил на шаг, обводя их взглядом, полным презрения. — Что ж, прекрасно. Вы раскрыли свои карты. Теперь выслушайте мои. — Он выпрямился во весь рост, и в его позе была непоколебимая уверность. — Чуя остаётся со мной. Любые дальнейшие попытки вмешательства, любой намёк на угрозу в его адрес... и я не просто выйду из-под контроля. Я разнесу в щепки всю вашу хрупкую экосистему. У меня есть компромат на каждого из вас. На твои тёмные делишки, Коё, которые ты так ловко прячешь за образом примерной сестры. На твои медицинские «ошибки», Йосано, которые ты списываешь на несчастные случаи. И на те тайны, дядя, которые даже ты не хочешь, чтобы всплыли. Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в самое нутро. — Вот мой ультиматум. Вы оставляете меня и моё увлечение в покое. Вы делаете вид, что ничего не знаете. Вы позволяете мне работать так, как я считаю нужным. А я, в свою очередь, не стану раскачивать эту лодку. Вы получаете видимость стабильности, а я... я получаю то, что хочу. Это единственный вариант, при котором мы все выходим из этой комнаты без потерь. В противном случае... — он усмехнулся, — ...я превращу эту стеклянную башню в руины, и вам придётся разгребать обломки. В кабинете воцарилась абсолютная тишина. Осаму не просто угрожал. Он объявил войну. И он сделал это с такой холодной ясностью, что не оставалось сомнений — он выполнит свою угрозу. Он поставил их перед выбором: принять его условия или быть уничтоженными. И впервые за долгие годы они увидели в нём не неуравновешенного племянника, а настоящего преемника. Безжалостного, расчётливого и готового на всё, чтобы защитить то, что он считает своим. Тяжёлое молчание, последовавшее за ультиматумом Осаму, было оглушительным. Даже Мори Огай, чьё лицо обычно было непроницаемой маской, не смог скрыть лёгкого сужения глаз. Он медленно поднялся из-за стола, и его тень легла на Осаму. — Ты переходишь черту, племянник, — его голос был тихим, но в нём зазвучала сталь, которой не было прежде. — Ты позволяешь своим... чувствам... говорить за тебя. Ультиматумы? В моём кабинете? Ты забываешь, кто здесь главный. Осаму не отступил ни на дюйм. Напротив, на его губах заиграла ледяная, торжествующая улыбка. Он ждал этого. Ждал, когда они решат, что всё ещё держат ниточки в своих руках. — Черту? — переспросил он, и в его голосе зазвенела ядовитая насмешка. — О, дядя, я не перешёл её. Я лишь назвал вещи своими именами. И раз уж мы заговорили о главном... давай обсудим настоящую причину всей этой истерии вокруг «невинного мальчика из провинции». Он сделал театральную паузу, наслаждаясь напряжённой тишиной. — Вы боитесь не того, что я сломаю его. Вы боитесь, что я раскрою ваш маленький секрет. Ваш запасной план. — Его взгляд упал на побледневшую Коё. — Ты ведь не просто так вытащила его из того богом забытого посёлка, верно, дорогая сестрица? Не из одной лишь сестринской любви. Ты привезла его сюда, в Москву, опекала, водила за ручку... чтобы вырастить из него идеальную марионетку. Послушного, мягкотелого босса, которым ты могла бы управлять из-за кулис, когда мой дорогой дядя... отойдёт от дел. А ты, — он перевёл взгляд на Мори, — поддерживал эту затею. Потому что управляемый казался тебе куда более предпочтительным, чем непредсказуемый племянник с собственными амбициями. Коё ахнула, её рука потянулась к горлу. —Это неправда! Я... — Заткнись! — рявкнул Осаму, и его голос прозвучал с такой силой, что Коё отшатнулась, словно от удара. В его глазах пылал холодный огонь абсолютной власти. — Я сыт по горло твоим лицемерием! Ты годами готовила его для этой роли, лепила из него удобную для себя фигурку, а теперь, когда я отбираю у тебя твою игрушку, ты надеваешь маску обеспокоенной сестры? Слишком поздно. Я вижу тебя насквозь. Всех вас. Именно тогда Мори Огай вмешался по-настоящему. Он не повысил голос. Он просто положил ладони на стол и медленно, с невероятной, давящей силой, наклонился вперёд. Воздух в кабинете сгустился, наполнившись невысказанной угрозой, исходившей от него. — Хватит, — произнёс он, и это одно слово обладало весом целой тирады. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, был прикован к Осаму. — Ты позволил своему языку завести себя слишком далеко. Ты строит догадки. Выстраиваешь теории заговора на основе подростковых обид. Ты забываешь, с кем разговариваешь. Он выпрямился, и теперь он снова был не просто дядей — он был Мори Огаем, главой клана, чья воля была законом. — Чуя Накахара останется в Москве и продолжит учёбу. Коё будет присматривать за ним, как и прежде. А ты, Осаму, — его голос стал тише, но оттого лишь опаснее, — ты будешь выполнять свои обязанности. Без возражений. Без... эксцессов. Твои угрозы останутся здесь, в этих четырёх стенах. И если я услышу хотя бы намёк на них снаружи... ты очень быстро вспомнишь, каково это — быть никем. Понял меня? Это был не ультиматум. Это был приговор. Мори восстанавливал свою власть, безжалостно оттесняя Осаму на отведённое ему место. Но в глазах Осаму, встретивших взгляд дяди, не было ни страха, ни покорности. Было лишь ледяное, безмолвное обещание. Война была объявлена. И она только начиналась. Слова Мори повисли в воздухе тяжёлым, неоспоримым приговором. Казалось, сама комната сжалась, подчиняясь его воле. Но Осаму не дрогнул. Напротив, его поза стала ещё более прямой, а во взгляде вспыхнул тот самый опасный огонь, которого так опасался Мори. — «Быть никем»? — тихо, с убийственной мягкостью повторил Осаму. Он медленно покачал головой, и на его губах заиграла та самая насмешка, что сводила с ума всех, кто его знал. — Милый дядя. Ты десятилетиями пытался сделать из меня «никого». Но я всё ещё здесь. И я всё ещё тот, кто решает твои самые грязные проблемы. Он сделал шаг вперёд, игнорируя невидимый барьер, отделявший его от стола Мори. Его голос приобрёл металлический оттенок, каждое слово — отточенный клинок. — Ты можешь приказывать мне. Ты можешь угрожать мне. Но есть одна вещь, которую ты не можешь сделать. Ты не можешь приказать мне не хотеть. Не чувствовать. И уж тем более — не можешь приказать мне отдать то, что я считаю своим. Он обвёл взглядом всех троих, и в его глазах горело нечто первобытное, собственническое. — Вы все здесь говорите о Чуе, как о пешке. Как об инструменте в ваших играх. Для тебя, дядя, — он кивнул в сторону Мори, — это способ удержать меня в узде. Для тебя, Коё, — его взгляд, полный презрения, скользнул по её бледному лицу, — это кукла для твоих манипуляций. Даже ты, Йосано, видишь в нём лишь клинический случай. Он выдержал паузу, давая своему следующему заявлению прозвучать с абсолютным, неоспоримым финалом. — А для меня он — мой. Просто мой. И я не откажусь от него. Ни по твоему приказу, дядя. Ни по твоему желанию, Коё. Ни по чьему бы то ни было. Вы все пытались управлять мной всю мою жизнь. Но это... это моё. Моё решение. Мой выбор. Моя собственность. Он произнёс это последнее слово без тени сомнения, с леденящей душу уверенностью. — И если кто-то посмеет тронуть то, что принадлежит мне... — его голос упал до опасного шёпота, — ...я сотру этого человека в порошок. И не прячьтесь за громкими титулами и семейными узами. Для меня больше не существует правил. Потому что вы сами их отменили. Он отступил на шаг, его взгляд ещё раз скользнул по их застывшим лицам — шокированному лицу Коё, холодному лицу Мори, испуганному лицу Акико. — Сеанс коллективной терапии окончен, — бросил он через плечо и развернулся к выходу. Он не просто вышел. Он ушёл. Его шаги были твёрдыми и безжалостными. Он не оглянулся, когда его рука легла на ручку двери. Он резко дёрнул её на себя, и тяжёлая дубовая дверь с оглушительным грохотом захлопнулась, сотрясая стены кабинета. Звук этого хлопка отозвался эхом в полной тишине, которая осталась после него. Он был не просто звуком закрытой двери. Это был звук разрыва. Звук объявления войны. Осаму Дазай только что вышел из-под контроля. Окончательно и бесповоротно. И теперь всем присутствующим предстояло иметь дело не с неуравновешенным племянником, а с новой, непредсказуемой и абсолютно безжалостной силой, у которой появилось то, что она была готова защищать любой ценой.